Кричать, когда никто не слышит.

От автора: К предупреждениям добавляю нецензурную лексику POV Алексий Прекрасно. Просто восхитительно! Когда я соглашался стать приемным ребенком этого упыря, я, конечно, преследовал скорее свои цели и вроде как должен радоваться, но... Это же просто пиздец! Это просто невероятный, блядь, пиздец! Вы вот знаете, как меня поприветствовали в новом доме?! Таким не коротким списочком того, что мне делать нельзя! 1. Подниматься выше первого этажа запрещено. 2. Говорить в доме громче отметки "шепот" запрещено. 3. Путаться под ногами запрещено. 4. Слушать музыку в доме запрещено. И еще чертовски много таких вот незаурядных пунктиков. И знаете, что бесит больше всего? В самом конце мне встретилась вот такая вот надпись: "Можешь не звать меня папой". Да я и не собирался! Но этот яд, которым пышат слова, эта язвительность, которой они пропитаны, заставляют закипеть мозг и дрогнуть от разочарования сердце. Я не рассчитывал на отцовскую любовь, не рассчитывал на постоянное совместное времяпрепровождение... Но так хотелось, наконец, ощутить человеческое взаимопонимание, понять, что не один в мире и что у тебя есть семья. А Крис дал мне сразу понять, что у него есть на меня определенные планы, за рамки которых он выходить не собирается. И вот уже пятые сутки подряд я вижу его только ночами, когда он приходит жутко уставший и злой, видимо, с работы, заваливается на диван в гостиной и засыпает на пару часов. В такие моменты мне удается насладиться его присутствием. Я всего лишь сажусь рядом с диваном на пол, прислоняясь спиной к мягкой ткани. Иногда его пальцы случайно касаются моего плеча или шеи, иногда он шепчет себе под нос что-то неразборчивое, хмурится... Даже во сне хмурится. Никогда не улыбается, практически не разговаривает, разве что отдает приказы время от времени. А потом Крис просыпается, кушает и уходит к себе, наверх, запирается до самого утра и уходит ни свет ни заря. Так и живем, не зная друг друга. Знаете, моя жизнь никогда не была нормальной. И она, наверное, была во много раз хуже, чем сейчас. Когда мне было четыре года, в маленькой стране, где я жил, началась гражданская война. Раньше я не осознавал причин, а сейчас просто не хочу их знать. Мои родители, которых я вспоминаю с огромным трудом, погибли при бомбежке в первую неделю, а я и мой старший брат в это время были по пути в недалекую деревушку, шли за парным молоком, потому и спаслись. Но то, что началось позже... Кажется теперь, лучше бы я умер с мамой и папой. Чуть больше трех лет мы прятались по бомбоубежищам, скрывались в лесах, потом, когда дело коснулось уже соседней страны, брата призвали на службу и я остался совсем один. К восьми годам я научился выживать, не ныкаясь по углам, и вскоре примкнул к маленькому разведывательному отряду. Там научился выводить технику врага из строя одним точным порезом перочинного ножика, затем научился стрелять и убивать. В одиннадцать я был полноценным солдатом и мне казалось, что теперь уже все будет хорошо. Слаженные действия, дружная семья из пятнадцати человек, успешное выполнение миссий. Одна за другой, одна сложнее другой. Мы все, будучи прежде мирными гражданами, втянулись в новый устой жизни. Смерть отошла на второй план, убийства стали неотъемлемой частью. Убей, говорили мне всегда товарищи. Убей, приказывали командиры. И я убивал. А потом пел песни у костра с верными друзьями, обнимаясь со своим автоматом или затачивая ножи. Еще через два года наш отряд попал в плен. На моих глазах убили всю мою новую семью. Вот именно в тот момент я вырос окончательно. Хотелось кричать до изнеможения, от безысходности и разъедающей печали. Но я выжил. Опять выжил. Пытался найти старшего брата. Нашел его могилу. И с тех пор ненавидел всех, кто пытался со мной сблизиться. Это казалось неестественным и невозможным. Я боялся кого-то снова полюбить. Когда кончался мой четырнадцатый год жизни, пришла к своему завершению война. Вместо городов - черные выгоревшие поля, вместо деревень - глубокие воронки. Так я и оказался в незнакомой стране и в детском доме. Было слишком неуютно в этом спокойном месте, было страшно ощущать себя безоружным. В свои пятнадцать лет я был солдатом. Я видел смерть на протяжении одиннадцати лет своей жизни. Я убивал других одиннадцать лет подряд. Но потихоньку страх угас, а за ним и боязнь потери. Осталась лишь тоска по погибшим и одиночество, прочно засевшее в голове. Я хотел семью. Я мечтал о человеке, который вдруг появится рядом, обнимет и скажет "Мы вместе, все хорошо!". Но Крис другой. Я не был ему нужен. Я ему - нет. Но, боги, как нужен был мне он!

***

- Алексий, надо поговорить. Крикнул из коридора Крис, а я, от неожиданности, чуть кружку не выронил из рук. Что-то новенькое это поговорить, как-то слишком необычно и странно. - Привет, Кристиан. Разогреть ужин? - я вышел в коридор, наблюдая, как снимает пальто и ботинки мой новый "отец". - Нет, я не голоден, я со встречи. - о даа, очередная деловая встреча с каким-нибудь отвратным клиентом. Удивительно, что он не рычит и с порога не налетает аки разъяренный бык, - Но от чая бы не отказался. Тоже странно. Когда я появился тут, чая в квартире и в помине не было. Только кофе и алкоголь. Пришлось закупать сразу несколько сортов, потому что иначе эти бедные сушеные листики и травки было просто не выпросить. Вот только спорить и язвить от чего-то не хотелось сегодня. Может потому что мы впервые разговариваем больше одной минуты и еще не перешли на крик? Я просто разворачиваюсь и ухожу на кухню, завариваю горячий напиток Крису и сажусь за стол, дожидаясь Его Величества Холодное Сердце. Он появляется минуты через две. Оглядываю его с ног до головы, от удивления чуть приоткрыв рот. Таким домашним и уютным я этого человека еще не видел. Да и не ходил он при мне в домашней одежде, да и вообще не ходил при мне дома. А сейчас... Обтекающая торс черная футболка с рукавом три четверти, теплые флисовые штаны непонятного темного оттенка, босые ноги... Сейчас он был таким... Семейным. Вот. - Как твои дела, освоился в доме? - спросил он, садясь за стол напротив и сразу же обхватывая ладонями кружку. Пальцы красные. Неужели шел пешком и замерз? - Уже месяц прошел, конечно освоился. - кивнул, так и прилипнув взглядом к его пальцам. Красивые, длинные, руки настоящего мужчины. - Я хочу с тобой поговорить о своей работе и попросить помощи. - То, ради чего ты меня усыновлял? Крис кивнул, не желая, видимо, отвечать на мою колкость, и принялся долго рассказывать. Сначала про саму компанию, потом про "золотую десятку", в которую он входил. Медленно и последовательно про каждого из них. Потом его монолог плавно перешел в чертыхания в сторону уходящего в отставку директора, глупо вырвавшихся слов и обещания познакомить всех с несуществующим фактически сыном. Я понимал. Честное слово, я впервые осознал мотивы его поступков,но... Теперь стало как-то совсем противно и неприятно. Когда я предполагал о скрытых мотивах, во мне теплилась надежда на искренность, но сейчас... Да, я оказался средством. Не привыкать, конечно, на войне было также. Сначала кажется, что все зависит от тебя одного, а потом понимаешь, что ты всего лишь пешка. - Я не буду заставлять тебя мне помогать, но я прошу тебя это сделать. - Да все нормально, Кристиан, я понимаю. Я помогу. Что конкретно от меня требуется? Всегда замечал, как в глубине души он удивляется моей манере говорить, отсутствию во мне еще детской прыти и препирательств. А он просто не знает ничего, не знаком с тем, что у меня за плечами. И вот сейчас Крис тоже был удивлен, но продолжал рассказывать свою идею. Мне не нравилось. Очень не нравилось. - Ну тогда предложи свой вариант, раз умный такой! - Давай расскажем им правду. Соврем только про сроки усыновления. Скажем, что это произошло два года назад. Вдруг они будут меня проверять. - Если ты детдомовский, то никаких проблем, я подделаю эти документы и все. Я отрицательно качнул головой, хмурясь. - Не выйдет. Я прожил в детском доме два года. - Я могу подделать и свидетельство о рождении, имена родителей, прочую фигню. - Я повторюсь, Крис, не выйдет! - Да почему, черт тебя побери?! - он вскочил, громко стукая кулаком по столу и еще больше злясь, не видя во мне испуга и прочей, нужной ему, реакции. - А военные документы подделать ты сможешь?! - действие/противодействие. Не могу молчать, когда на меня повышает голос человек, не имеющий звания выше моего. С удовольствием наблюдаю эмоции, искажающие его лицо. Легкий испуг от серьезности моего голоса, удивление, шок. С улыбкой наблюдаю, как он медленно опускается на стул и с недоверием щурится. - Какие такие "военные"?.. - Старший офицер. Подполковник. Шесть лет официальной службы. Одиннадцать лет в центре военных действий. - Врешь... Тебе всего семнадцать! - Мне было четыре года, когда началась война. Все, что я мог - это научиться убивать. И я научился. И я убивал. На мне сотни человеческих жизней и я есть во многих воинских отчетах, мое имя есть в архивах. Это ты не сотрешь и не изменишь, как бы сильно не хотел. Не знаю, что именно на него повлияло. То ли новость о присвоенном мне звании, даже если получено оно было уже по окончании войны, то ли о количестве убитых мною людей, но лицо Криса сейчас было белее мела. Он забыл уже давно об остывшем чае, смотрел прямо мне в глаза и явно пытался что-то сказать. - Крис, мне дали это звание за мои заслуги, но я не горжусь этим и не желаю этим делиться. Я предпочел бы забыть эти годы жизни, даже если это значит обрести интеллект четырехлетнего ребенка. И мне откровенно не по душе твоя затея и мне неприятно осознавать, что я твоя ступень для достижения цели. Я хотел семью, хотя всегда понимал, что это невозможно для меня. Но сейчас я не только расстроен. Я разочарован. Но я помогу тебе, подставлять не хочу и не люблю. - Спасибо... Может быть мне показалось, но голос Кристиана стал тихим и хриплым. Он немного нервно прикусил губу и отвернулся к окну, позволяя мне, наконец, закончить столь неприятный разговор и, встав из-за стола, уйти в свою комнату. Ужасный вечер. Безвозвратно испорченный и для меня, и для Криса. Жаль его... Он усыновлял обычного ребенка, а я оказался бывалым бойцом и убийцей. Наверное не стоило обо всем ему рассказывать, нужно было принять его предложение и пустить все на самотек, но... Я хотел этого. Поделиться этой тяжестью ну хотя бы с кем-нибудь! И мне, правда, стало легче. Хотя скорее всего это только самовнушение...