Липучка

Я сегодня устал от себя И рад бы превратиться в кого-нибудь Другого. (c)

Сехун понимает, что он не такой как все в возрасте семи лет, когда легонько, совсем ненавязчиво начинают различаться природные запахи. Мир приобретает совершенно новые краски и грани, заставляя исследовать себя заново, открывая новое, доселе неизведанное. Становится совсем немного ясна разница между альфами и омегами, но детям, в общем-то, нет до этого никакого дела. Альфы пахнут немного резче — это все, что понимает Сехун на тот момент, оказываясь в совершенно незнакомом обществе, когда мама приводит его первый раз в первый класс начальной школы. Находить общий язык с другими детьми несложно. Каждому из них заботливый и очень улыбчивый учитель придумывает свою миссию: кому-то следить за хорьком в живом уголке, кому-то кормить рыбок, кому-то разносить рабочие тетради. Сехуну вместе с очень миловидным и хрупким Бэкхеном достается ухаживать за зеленым уголком. Каждый ребенок считает свое задание очень важным, и гордость от собственной необходимости светится огоньками в глазах. С Бэкхеном Сехун очень быстро нашел общий язык. Тот был низким, худым и очень неуклюжим: то горшок опрокинет, то лейку — и это всегда расстраивало его настолько сильно, что он опускал глаза и шмыгал носом — слезы обиды были настолько искренними, что смотреть на них было невозможно. И Сехун помогал ему, по своему, по-детски, подбадривая и веселя. Он был сильнее, и Бэкхен, действительно, нуждался в нем. Именно тогда Сехун ощутил себя в новом качестве — защитника. Бэкхен едва уловимо пах теплым свечным воском, и Сехун чувствовал себя еще более важным и гордым, когда с его помощью этот запах становился ярче, сопровождая благодарную счастливую улыбку. И Сехун уже тогда перестал понимать, почему омеге обязательно нужно быть вместе с альфой, о чем мягко и ненавязчиво рассказывал им учитель. Он говорил, что это правильно, как два плюс два, но у Сехуна почему-то четверки не выходило. — Это все стресс, — говорил психолог, мужчина средних лет, когда Сехун признался родителям, что ему нравится Бэкхен. Нравится чуточку больше всех остальных, — это пройдет, когда малыш привыкнет к школе. Сехун не понимал, что именно они имеют ввиду под 'этим', но он понимал, что держать Бэкхена за руку не может ему разонравиться. Их класс был большим и шумным, и находиться в нем было, действительно, весело. Многообразие запахов не раздражало и не вызывало тошноты. Честно признаться, Сехуну нравились все запахи за исключением одного — запах жженой спички, принадлежащий мальчику, следившему за хорьком в живом уголке. Маленький альфа Пак Чанель был невысокий, пухленький и носил смешные очки; а еще он был лопоухим и с всегда взъерошенными черными волосами. Его большие наивные глаза казались за линзами еще больше, а улыбка с отсутствующими в некоторых местах молочными зубами пугала. Он постоянно вытаскивал хорька из клетки и предлагал каждому погладить, хотя за такое ему всегда попадало от учителя. Пак Чанель был по-настоящему добрым непоседой, которому было жизненно необходимо общаться со всеми вокруг. — Эй, Сехун! — кричал он, хватаясь за краешек его пиджачка, — Я липучка-приставучка! Ты кому меня отдашь? Чанель смеялся, и глаза его становились щелками, а на пухлых щеках играл озорной румянец. Сехун, как и любой ребенок, любил играть и дурачится, но он странным образом не любил Чанеля, вызывая у того искреннее непонимание — ведь ему так хотелось подружиться. И Сехун называл любое имя, пришедшее в голову первым, раздраженно выдергивая из цепких пальцев ткань форменного пиджака. Чанель куксился и поджимал губы, но послушно убегал в заданном направлении, продолжая доставать одноклассников. Дети всегда влюбляются в первом классе начальной школы, и любовь у них чистая, совершенно особенная, хрупкая как хрусталь. — Это все стресс, — говорил психолог. — Ты мне очень нравишься, Бэкхен, — краснея и не понимая таких странных взрослых, говорил Сехун. /// Бэкхен с Сехуном становятся не разлей вода. Запах свечного воска перемешивается с едва уловимым запахом смолы в легкую ажурную сеточку, покрывая кожу и въедаясь в нее намертво. Во втором классе средней школы, обоим по четырнадцать, и это самая волнительная пора. Бэкхен по прежнему худой и неуклюжий, а Сехун выше на целую голову и шире в плечах. Они делятся всем — от сладостей и обедов до самых сокровенных переживаний. Природные запахи становятся ярче и насыщеннее, и разница между омегами и альфами становится уже более ясной и понятной. Уже не получается общаться всем скопом, чувствуя легкую неловкость и трепетное волнение. В этот момент Сехун окончательно осознает, что дыхание у него перехватывает не от близости альф, и сердце начинает биться быстрее не от их властных ароматов. — Ты так нравишься мне, Бэкки, — уже более уверенно говорит он, захватывая аккуратные ладони в свои и заглядывая в добрые карамельные глаза, — я не знаю, что со мной. Бэкхен и сам не знает, но угловатый подросток Сехун, высокий, уверенный и искренний, нравится ему тоже. Он неловко прячет румянец на щеках, опуская голову, и улыбается отчего-то счастливее, чем обычно. На улице цветет весна, и их первый, такой неловкий, но такой желанный поцелуй расцветает самым нежным розовым бутоном на дрожащих губах. На улице цветет весна, а в двух трепетных юных сердцах цветет первая любовь. Такая невероятная и такая драматичная, что без нее непременно смерть. Сехун искренне счастлив, растворяясь в нежном бэкхеновом запахе и пряча нос в изгибе его тонкой шеи, чтобы не чувствовать всех остальных — навязчивых и резких. А еще он по-прежнему ненавидит запах жженой спички, преследующий его постоянно. Пухлощекий альфа Пак Чанель становился лучше день ото дня. Он похудел и вытянулся, напоминая трость; заменил смешные очки линзами и выкрасил волосы в рыжий. Но он по-прежнему все такой же лопоухий, общительный, улыбчивый и не знает, что делать со своими длинными конечностями. Его улыбка все еще немного пугает, но в больших темно-карих глазах плещется странное уныние. Пак Чанель все такой же альфа-добряк, доводящий Сехуна до исступления своим: — Эй, Сехун! Я липучка-приставучка! Ты кому меня отдашь? Сехун раздраженно стряхивает чужие руки со своих плеч, хмурясь. — Боже мой, Пак, — цедит он сквозь зубы, — перестань вести себя как ребенок. Чанель в такие моменты смотрит на него обиженным волчонком. И эта смесь злобы, грусти и еще чего-то нечитаемого во взгляде сбивает с толка и немного пугает, но Сехун отмахивается от этих ощущений как от назойливых мух и переплетает с Бэкхеном пальцы, и целует его, прижимая спиной к задней стене школьного здания. /// Сложнее становится в старшей школе, когда в шестнадцать Бэкхен окончательно раскрывается как омега. Его теплый и мягкий свечной аромат расползается по школьным коридорам, а горячий румянец цветет на щеках стыдливостью и желанием. К этому моменту разница между омегами и альфами больше не составляет совсем никакой загадки, но Сехун по-прежнему не получает четверки, складывая два и два. Он видит, как на Бэкхена смотрят — жадно и с поволокой какой-то пошлости; а еще видит, как тому и томно и страшно одновременно, и как он горит изнутри, пряча пылающее лицо на его, Сехуна, груди. Сехун снова ощущает себя семилетним мальчиком — таким сильным и нужным неуклюжему Бэкхену. Он берет его за руку, прячет за спину и ведет за собой под такие странные взгляды, с которыми никогда раньше не сталкивался — в них и осуждение, и непонимание, и жалость, и даже ненависть — такой сногсшибательный коктейль обрушивается на голову разом, и совсем не понятно, что с этим делать. Бэкхен ластится как брошенный на произвол судьбы котенок и целует Сехуна. Целует исступленно и настолько доверчиво, что у Сехуна мир переворачивается, а на глаза наворачиваются слезы. Он и сам дрожит как осиновый лист и боится сделать какое-либо лишнее движение. На выходе их ловит Чанель — высокий, широкоплечий и еще более похорошевший. Он сжимает сехуново запястье слишком сильно и смотрит с такой тоской, будто в нем вот-вот разорвется бомба. И в этом взгляде так много всего, что Сехун теряется. — Не сейчас, Пак, не надо. И Чанель одергивает руку, отступая на шаг назад. Непроизвольно, а лишь от безысходности. Едва уловимый запах смолы кажется ему ярче, чем такой навязчивый сейчас запах воска. Весь его вид, сгорбленный, с безвольно опущенными руками, безмолвно кричит не уходи! останься! брось! Но Сехун уходит, потому что липучка-приставучка-Чанель никогда не был ему нужен. Дома у Бэкхена становится еще более сложно и непонятно. В конце концов, они просто подростки-омеги, оказавшиеся в сложной ситуации. Бэкхен на шуршащих простынях, румяный и готовый на все, откровенно боится самого себя и своих же желаний, цепляясь за острые сехуновы плечи как за спасательный круг и жадно вдыхая его тонкий запах. Сехун никогда до этого не чувствовал себя настолько кому-то нужным и для кого-то важным. Им всегда говорили, что омеги слабые, что им нужен альфа. Но почему тогда не потрудились объяснить, как это, целуя Бэкхена, у Сехуна выходит четверка, хотя это не два плюс два? Бэкхен под ним млеет и ресницы его дрожат, и все происходящее между ними настолько неправильно, что ни убежать, ни скрыться. Рваное, с придыханием люблю срывается с припухших от поцелуев губ быстрее, чем можно было бы что-то обдумать или исправить. Их застукивают родители Бэкхена, привычно вернувшиеся с работы, и шок в их глазах слишком огромен, чтобы хотя бы попытаться понять или оправдать. Они выгоняют Сехуна взашей, звонят его родителям, кричат и брызжут слюной вперемешку с желчью в то время, как сам Сехун глуповато улыбается, чувствуя на своей бледной коже запах Бэкхена. Родители Сехуна бьют тревогу и ведут сына к психологу. — Вы не можете быть вместе, — спокойно говорит он сжавшемуся в большом кожаном кресле подростку. — Но почему мы не можем любить друг друга? Мужчина преклонного возраста лишь отрицательно качает головой. — Ты не альфа, Сехун. И ты не можешь им быть. И, наверное, именно в этот самый момент в Сехуне просыпается неконтролируемая ненависть к самому себе. Неужели он настолько жалок как человек, как личность, что должен подчиняться законам природы и моральным устоям общества? Он впадает в депрессию, почти не спит и не ест и безумно скучает по Бэкхену, к которому тоже приглашают психолога. — Это стресс, — до смешного знакомо говорит тот, — мальчик еще совсем юн и просто не знает, что делать со своим телом. Это пройдет. Это пройдет. Два слова, а сколько боли. Они говорят это так, словно речь идет о какой-то простуде, а не о чувствах — таких острых и очень болезненных. И если раньше Сехун чувствовал себя сильным, сейчас он кажется себе полным ничтожеством. Он словно оголенный провод в двести двадцать вольт — касаться смертельно опасно. Единственно верное, как кажется Сехуну, решение приходит к нему внезапно, когда в интернете он наталкивается на рекламу каких-то сомнительных таблеток — они гормональные и их пьют те, кто хочет сменить пол, и что самое главное — стоят недорого. Сехун хватается за эту возможность как за соломинку и оформляет заказ — никому не важно, что он несовершеннолетний незрелый омега. На упаковке написано, что препарат полностью подавляет сущность омеги и идеально подходит для подготовки к оперативному вмешательству. Сехун же готов травить себя любой химией, лишь бы у него не отбирали самое дорогое и сокровенное — его чувства, настоящие и пусть для других неправильные. /// Бэкхен после этого случая в школе не появляется, и Сехун теперь точно знает, что такое настоящее больно. А когда он узнает, что того перевели в другую школу, то и вовсе чувствует себя опустошенным и разбитым. Он замыкается в себе и медленно умирает. Рядом с ним больше нет такого родного и привычного теплого запаха воска. С Бэкхеном они теперь могут общаться только по переписке втайне от всех. — Я нашел решение, — пишет он, запивая маленькую голубую пилюлю согласно инструкции после еды один раз в день. — Люблю, — приходит ему ответ, и всего от одного слова так нестерпимо хочется жить. Когда паника родителей немного утихает, а пристальное наблюдение сходит на нет, Сехун отчаянно делает вид, что забыл, что все замечательно, а сам якобы записывается в секцию по волейболу и бегает в соседний район, где можно целовать Бэкхена так долго и сладко, прячась от посторонних глаз под кроной раскидистого дерева в парке, смывая потом в школьной душевой чужой запах с тела. Рядом с Сехуном теперь нет Бэкхена и его аромата, и теперь не в кого утыкаться носом, прячась от резкого запаха жженой спички. Во втором классе старшей школы Пак Чанель окончательно становится похожим на настоящего альфу — высокий, спортивного телосложения с низким бархатным баритоном и глубокими темно-карими глазами, только взглянув в которые, все становится предельно ясно. Пак Чанель так разительно меняется только внешне, а на деле остается лопоухим добряком с рыжими кудрявыми волосами, широкой улыбкой и невероятной общительностью. Он все так же доводит Сехуна до белого каления, хотя, на самом деле, просто хочет развеселить и стать ближе. — Эй, Сехун! Я липучка-приставучка! Ты кому меня отдашь? И Сехун вскипает. От гормональных препаратов и анаболиков, чтобы быть больше похожим на альфу, он становится злобным и раздражительным. Он вскакивает со своего места, роняя стул и рюкзак, из которого высыпается часть вещей, но это неважно, и начинает кричать. — Да катись ты ко всем чертям, Пак! Я отдаю тебя любому, кто возьмет, только оставь меня в покое. Найди другую омегу, будь счастлив и не мешай мне. Сехуну чуть больше семнадцати и он еще не созрел, что не на шутку напрягает его родителей и, чего уж скрывать, Чанеля. Альфа тяжело вздыхает, смотря в спину убегающему Сехуну и собирая выпавшие из рюкзака вещи, и взгляд его цепляется за бледно-голубую упаковку, спрятанную во внутреннем кармане рюкзака. Он читает инструкцию, и ужас от осознания всей ситуации выливается на него ведром ледяной воды. Таская для безопасности таблетки с собой, боясь оставлять их дома, Сехун, кажется, совершил роковую ошибку. Чанель находит его в заброшенном крыле школе, в которое никто не ходит. Он настигает его, сидящего на пыльном подоконнике, в два шага и швыряет злосчастную упаковку прямо в лицо. Сехун никогда раньше не видел, чтобы альфа выходил из себя настолько. — Ты совсем сдурел?! Гробишь свое здоровье и ради чего? — Ради любви, — предельно просто и честно отвечает он, и Чанель дергается как от оплеухи. — Я люблю тебя, Сехун. Пожалуйста, одумайся. На честность честностью — решает Чанель и смотрит так умоляюще и так несчастно, что сводит зубы и тошнит. — Что мне сделать? — не унимается альфа, — Хочешь, на колени перед тобой встану? Только, пожалуйста, Сехун... Это противно и унизительно, но Чанель встает, чувствуя, как осколки ломаной напольной плитки больно упираются в коленные чашечки. Он унижается, надеясь, что Сехун сжалится — он согласен и на это; он топчет свое достоинство подошвами своих же ботинок и ненавидит себя как альфу — наверное, судьба у них двоих такая — ненавидеть собственную природу. Чанелевское люблю звучит совсем иначе, нежели бекхеновское, но Сехун пока не может понять их разницу. Смотреть на Чанеля, такого сильного в своей слабости, отчего-то нестерпимо больно, и в груди Сехуна предательски щемит, и он отворачивается, такой слабый в своей силе. — Встань, — наигранно холодно говорит он, — ты липучка-приставучка Чанель. И ты мне, правда, не нужен. Резко. Оскорбительно. Больно. Чанель с размаха бьет кулаком об пол, сбивая одним ударом костяшки в кровь — болит отчего-то меньше, чем внутри. Он подрывается на ноги и смотрит с ненавистью — он альфа, черт возьми. — Когда сломаешься, ко мне не приходи. Фраза со свистом разрезает воздух, как пуля, пущенная в упор. /// В середине второго класса старшей школы родители, обеспокоенные состоянием сына, тащат его в больницу. Врач делает все необходимые анализы, и все, конечно, вскрывается — и прием гормональных и анаболиков, и то, что здоровье серьезно подорвано. — Организм молодой, и он должен справиться. Если начать терапию сейчас, то все можно вернуть, — бесцветно говорит врач, делая пометки в карте, но Сехун слишком уверенно мотает головой в отрицании. Дома ждет серьезный разговор. Отец кричит, мама плачет. Сехун же слишком измотан, чтобы ругаться. — Я не хочу быть омегой, — тоскливо шепчет он, — пожалуйста, поймите меня. В середине второго класса старшей школы родители Сехуна, наконец-то, принимают своего сына таким, какой он есть — неправильным и, наверное, очень глупым. Сехун перестает скрывать, что пьет гормональные и анаболики. Записывается в тренажерный зал и больше не принимает во внимание запах жженой спички, обладатель которого теперь наблюдает за ним издалека затравленным взглядом. Сехун не может точно сказать, что он чувствует, но, наверное, он счастлив. Его природный запах смолы становится резче и ярче, хоть и не таким, каким бы он был у настоящего альфы. Любовь к Бэкхену все еще живет у него в груди жар-птицей и дает силы жить и двигаться дальше. Его любовь такая неправильная, но такая неповторимая, первая. Но ведь первая любовь всегда очень драматична, и Сехун понимает это в конце второго класса старшей школы, когда весна почти уступает лету, и когда он видит Бэкхена в объятиях другого — альфы, природного, настоящего. — Мне жаль, Сехун, — искренне шепчет он, опуская голову. Альфа стоит совсем рядом и сжимает его ладонь в знак поддержки, — я люблю тебя. Всегда любил и буду любить, но ты... 'Ты не альфа, Сехун. И ты не можешь им быть'. Так кстати всплывают в памяти слова психолога, и Сехуну хочется выть. Его мир переворачивается и ломается вдребезги, потому что... 'Гробишь свое здоровье, и ради чего?' Голос Чанеля звучит слишком отчетливо и очень чертовски больно. Ради чего? Сехун не знает и не помнит, как смог сдержаться и не расплакаться прямо перед новоявленной парой. Не помнит, как не попал под машину, когда бежал, не различая дороги. Не помнит, как оказался перед дверью квартиры Чанеля — альфа живет один и дома его не оказалось, но Сехун готов был ждать у порога преданным псом, свернувшись калачиком на замызганном коврике с надписью welcome — таком же тонком и грязном, как и он сам. И он ждал, не чувствуя холода, голода и усталости; не чувствуя ровным счётом ничего. — Сехун? И Сехун сжался еще сильнее, обхватывая руками плечи, потому что 'когда сломаешься, ко мне не приходи'. Но он пришел, потому что больше не к кому; потому что ко всем стыдно. В руках Чанеля тепло и спокойно. И Сехун задается вопросом, всегда ли они были такими большими, горячими и надежными. Он утыкается носом в изгиб чанелевой шеи, и больше не может сдерживать истерику — Бэкхен пах воском, Чанель — жженой спичкой — оба они пахнут тем, что остается после горения, после огня; Сехуну кажется, что он тоже сгорел. Сехун плачет навзрыд, кричит и царапается. Плачет позорно, до головной боли и противной икоты. Плачет так, как плачут самые настоящие омеги. Сехун омега, и этого не изменят никакие гормональные препараты и анаболики. И даже любовь, такая сильная и болезненная. — Почему ты так просто сдался? Почему, Чанель?! — кричит он, ударяя альфу кулаком в грудь. Чанель терпит и запускает пальцы в растрепанные каштановые сехуновы волосы. — Потому что я бы пошел на все, чтобы ты был счастлив. Я бы стерпел, пережил. У нас с тобой никогда не было связи, потому что ты меня не признавал. Я бы нашел себе кого-то еще более разбитого, и мы бы упивались своим горем и были бы очень несчастны. Но я бы все это вытерпел, если бы знал, что ты счастлив. Сехун чувствует себя опустошенным, выпотрошенным и сброшенным не менее, чем с сотого этажа небоскреба. Он глотает горькие слезы и задыхается. 'Организм молодой, и он должен справиться'. Сехун должен справиться. — Эй, Чанель, — сорванным от рыданий голосом шепчет он, — я липучка-приставучка. Ты кому меня отдашь? И спрашивать такое не страшно, потому что Чанель лишь погладит его по волосам. Потому что: — Никому, Сехун. Никому.