Resurrection

#1 - Breakthrough. Это был абсолютный прорыв. Ему ничего не стоило скрутить ее по рукам и ногам, подмять под себя, придавив к земле весом своего тела: Ханджи хлесткая, хлесткая, скользкая от воды, изворотливая, как змея, вырвалась бы. Но она осталась неподвижно лежать под ним на голой траве, оставив всё сопротивление, и он отшатнулся только, когда теплое полевое дыхание коснулось губ, оставляя лишь горький ветер и привкус мятного порошка. Он глотал его, глотал, зло выплевывая проклятия, и не мог, не мог поверить своему счастью. Жил. #2 - Gore. Жил. Кровь залила чернотой глаза, лилась в распахнутые без кислорода легкие через широко открытый рот, пачкала протянутые тонкие ладони. Ханджи не смеялась и неожиданно сильно сжимала пальцами его виски, не давая отодвинуться ни на сантиметр. Он шипел и смотрел на нее волком, весь мир проклиная за собственную слабость. Представляя вздымающуюся мягкую грудь без одежды, совсем не в состоянии найти ее взглядом. Потрясающе. #3 - Ginger. Потрясающе. Он скривился и сухо отставил чашку подальше от себя. Тертый корень имбиря в его безупречном и без всяких добавок черном чае, был отвратительным, как и слащавая ее, приторная улыбка, когда обхватила она его же чашку ладонями по-домашнему уютно, и, забравшись с ногами на его вычищенный диван, ме-е-е-едленно отпила из нее терпкую, жгущую на языке жидкость. Когда кончик ее языка на пробу коснулся незримого отпечатка его губ на кромке, у него дернулся кадык. Ну точно - заметила.  #4 - Mourning. Заметила. Кажется, трудно было не заметить: Фарлана и Изабель больше не было. Он орал, надрывал глотку, рыл пальцами влажную землю и уничтожил титанье стадо, уложившись в одиночку в какие-то тридцать секунд, в последний раз в своей жизни задавая небесам единственным вопрос: "Зачем?". - Для того, чтобы я полюбила тебя именно таким: злобным фыркающим коротышкой, будто из дикого леса сбежавшим, - она улыбалась без тени сарказма и он был благодарен за это. Она стояла перед ним на коленях, и он захотел, чтобы она прильнула лицом к его, утыкаясь носом в твердый живот, как кошка. Она уселась на его широко расставленные ноги, обтекая его мягким тягучим теплом, и он скрестил на ней свой нерушимый замок. Оцепеневшими пальцами. #5 - Rapture. Оцепеневшими пальцами перебирать густые с рыжиной волосы, рассыпанные по узкой спине - не его прерогатива. Но сжать и потянуть их у самого затылка, обнажая для укусов открытую шею, не было ни желания, ни сил, и он почти растерялся. Ханджи всхлипнула в последний раз и через плечо лукаво обернулась. - Когда ты умрешь, не волнуйся, я буду плакать за тобой больше, чем за своими малышами, обещаю, - убила, отправляя в полнейший нокаут. - Честно-честно. #6 - Friction. - Честно-честно, - она мелко кивала и металась из стороны в сторону, со свистом выдыхая воздух. Он терся об нее всем своим возбужденным телом, крепко держа в замке над головой ее сжатые кулаки. Она бы пнула его или впилась зубами ему в подбородок, если бы он не опустился до упора и не вцепился пальцами в ее скулы мертвецкой хваткой, смотря на стоящие слезы в огромных глазах. Ханджи часто моргала и ерзала под ним так несмело, словно действительно боялась, что он в любой момент может встать и уйти. - Хочу тебя, хочу, хочу. - Громче... - Ненавижу тебя. Он знал. #7 - Healing. Его мутило от осознания того, как же это негигиенично, и как же прет его от этого: абсолютно обнаженная Ханджи, держа его запястья пальцами из-за спины так, что ни попытки вырваться, об этом, кажется, совершенно не думала. Ханджи припадала дыханием, грела судорожными выдохами и настойчиво вела языком вдоль позвонков, обводя по контуру лишь покрасневшие края. Он пытался поймать ее за ногу или бедро, чтобы вытащить в поле своего зрения, закончить сладкую пытку и начать новую - для нее. Ханджи мурлыкала и ласково покусывала его за затылок. От ее липкого дыхания рану пекло и нестерпимо жгло. Просто зверски. #8 - Obedience. Ее покорность убивала его. Она поворачивалась спиной, утыкаясь лицом в жесткие подушки, шире раздвигала ноги, она в хлам стирала колени на шершавом полу и послушно усаживалась между его ног, чтобы он мог видеть ее сверху вниз. Но он прожег ее взглядом и проклял, на чем свет стоит, когда, зло блеснув сверкающими глазами, она только стремительно повернулась в его сторону и потянула за рукоятку острие убранного клинка.  - Иди нахрен, Аккерман. Я тебя не оставлю. И закрой в кои-то веки свой чистоплюйский рот. Усек? #9 - Sugarless. Усек. Им жизнь сахаром не казалась: не казалась она борьбой за свободу, битвой за мирную жизнь, не была колоритом черных и белых полос. Ханджи танцевала босыми ногами на колючей ссохшейся почве, спотыкаясь о мелкие камушки - выступающие лопатки просвечивали сквозь темно-синюю майку, трепещущие ресницы подрагивали на ветру, осиная талия так и просилась в обхват нетерпеливых ладоней: - Не упади, идиотка, - пробубнил Ривай, настойчиво потянув ее за задний карман на пыльных брюках.  "Не падай только...". Свети.   #10 - Cramp. Святые отсюда давно были изгнаны. Ханджи крутила между пальцев наполовину погнутую вилку и за весь завтрак не впихнула в себя ничего, кроме куска одной сдобной булки: хлопнула пару раз растерянными глазами, будто просыпаясь ото сна, порывисто вскочила с насиженного стула.  - Фигуру испорчу. Улыбнулась, и лицо ее дернулось судорогой, небольшая ступня утонула в коричневом кожаном сапоге, грубая ткань тесно натянулась на бедрах, когда она нагнулась за застежкой. Ривай отвел глаза и, не думая, решил промолчать. После того, как стук ее каблуков стих в коридоре, в комнате стало замогильно тихо, но это не помогло. Не вдохнуть было, как ни крути. #11 - Titanium. Он так привык слышать это на каждом шагу, и даже во время вылазок жгутом не скручивало внутренности внутри: так ли было у всех, ему не было интересно... Титан. Титан-титан-титан-аномальный-двухметровый-трехметровый-десятиметровый-дерьмо-всякое-иными-словами... Она пела им серенады и держала, как собачек, при себе для отвода души, не иначе.  "Титаны - люди", - отдавалось в его голове тяжелым молотом, спирало дыхание, распирало легкие, голову кружило. Он ненавидел их. Ханджи жгла свои рукописи и громко, навзрыд хохотала, скрючившись на коленках посреди пустого своего кабинета в полном одиночестве. Всплески безумия и безграничный беспорядок никого бы не удивили в ее случае, уж точно нет. Всё было совсем как прежде, наверное... #12 - Passionately. Наверное, он выжидал. С Ханджи было горячо, хоть ее постоянно било дрожью, как от лихорадочно больной - неизлечимо. В Ханджи было горячо - он обхватывал широкими ладонями ее натянувшиеся под кожей ребра и насаживал сильнее и глубже, позволяя ей не сдерживать криков, касаясь простыни только лопатками, и вот такой - выгнутой ему навстречу всем своим существом, с зажмуренными в истоме глазами, ногтями, полосующими его голые руки, она пылала, сгорая пламенем на снегу, ни на секунду не давая ему сомневаться в том, что он - один из тех везунчиков, что доводит ее до первобытного, истинного, всепоглощающего, пожирающего безумия... Не зря. #13 - Pecan pie. - Не зря я торчала у плиты три часа, ну-у-у-у, скажи-и-и-и... Ешь. Один, маленький кусочек, прошу... - ореховая корочка захрустела под лезвием ножа, протянула за собой жидкую карамельную начинку, осыпалась песочными крошками на старую скатерть. Ривай цыкнул и раздраженно потянулся за сложенным в кармане пиджака платком. Ханджи в последнюю секунду успела поймать его руки не понятно к чему и, храбро откусив добрую половину пирога, долго не думая, впечатала оставшееся в его готовый разразиться отвязной руганью рот. Засмеялась, прищурила бесстыжие глаза. Он презрительно дернул подбородком и преувеличенно надменно отодвинул от себя подальше полную тарелку. Сама худая, как селедка, тощая, как скелет, ветром сдует, дылда костлявая - гибкая, гибкая, гнущаяся, как тростинка, красивая... Что же делать ему с собой, когда придет время осознавать, что ей без него никак?  Как же ему заныкать этот дерьмовый пирог так, чтобы никто не видел, потому что... Ничего более вкусного он еще никогда, никогда, как оказалось, не пробовал. Ханджи видела его метания и, пряча тонкую улыбку, коварно опускала глаза. В их жизни менялось всё, кроме них самих, и в этом, пожалуй, был свой определенный плюс. Свое же проклятие.