«Не страшно»

            Эй, Кроули, послушай.             Если вдруг всё пойдёт не так,             И я не смогу контролировать себя;             Если вдруг стану зверем,             Неспособным удерживать себя в сознании,             Прошу тебя, убей меня.       «Иногда хочется, чтобы это стало страшным сном»       Скрип масляной лампы в руках нарушал тишину пустых коридоров. Аристократ вышагивал по ним медленной, неторопливой походкой. В полном одиночестве, и на губах его не красовалась та привычная улыбка, с которой его привыкли все видеть.       В последнее время столь натянутая и безобразная, что вызывала лишь тревогу.       Он бывал в этих коридорах часто — в последнее время, всё чаще. Недели сократились до дней, дни до часов, и он уже перестал замечать за собой, что приходил сюда не раз, не два — Тринадцатый основатель проводил всё своё свободное время в окружении холодного камня, прожорливых крыс и запаха гнили.       Но не один, нет. Компания для этого у него всегда была.       К сожалению.       Уходя всё глубже под землю, он уже не слышал голосов с поверхности: оттуда, где ходили и бодрствовали десятки сотен вампиров. Жалкие сошки в руках прародителей, не знающие толком, что творилось средь аристократов; не зная о той войне, что разожгли меж собой основатели. Чтобы править, чтобы встать на трон.       Погибало всё, не только люди; погибал их род. А всё из-за одного жалкого восстания, сводящего с ума сотни вампиров.       Сводящего с ума главного безумца, сломившего хоть как-то устоявшуюся гармонию.       Звук его собственных шагов и скрип лампы совсем вскоре сменились новым — звенящие цепи разорвали тишину, как гром среди ясного неба. Вначале негромкие, потом оглушающие и вновь утихающие, стоило Тринадцатому ступить на порог узкой тёмной комнаты.       Перед ним, закованный в цепи, сидел Седьмой.       — Кроули, как же… Как же я рад тебя видеть, — голос аристократа был сухим и жалким, пропитанным гневом, злостью. Голодом.       — Фелид, — проговорил Кроули, оседая рядом с ним на одно колено, но почти тут же отпрянул, чтобы, в случае чего, тот не смог на него накинуться.       Сидевший с опущенной головой, выглядящий спокойный, Батори в один миг подорвался с места, и щёлканье клыков, пронесённое перед лицом Юсфорда, ударило в голову, когда тот попытался вонзить клыки ему в шею.       Голодный, запертый. Сошедший с ума, жаждущий на тот момент только одного — пищи, крови. Хотя, разве не он, пренебрегая всем, упивался ею? Разве не он, не контролируя себя, убивал других прародителей?       «Их кровь так сладка, так сладка!»       И сила, переполнявшая тело, привела его в это подземелье, в эту сырую камеру, где он, не способный выбраться, просто гнил и медленно умирал.       Умирал на глазах своего верного подчинённого.       И теперь Кроули, сидя рядом с ним на холодном полу, просто с неприкрытой болью смотрел на своего командира; на того, за кем следовал из года в год, помогая в самых ужасных и коварных замыслах. Он был верен ему до самого конца; он верен ему и до сей поры, когда каждый, абсолютно каждый отвернулся от него.       Посмел отвернуться, умирая от его же собственной руки.       «Господин Кроули, вы ведь понимаете, что это неправильно?!»       «Он погубит Вас, он… Вы не сможете выбраться»       Почему же теперь он не слышал этих слов от своих верных подчинённых?       Просто они все… они все…       Давно мёртвый, но на душе его был камень. Тот грех, что не искупить никогда; та кровь, что не смыть с рук. Он потерял всё: своих друзей, близких, подчинённых, себя самого. И теперь сидел на холодном полу, в тёмной и сырой камере, смотря в глаза тому, кто ненавидел его больше собственного существования.       — Я же просил тебя… убить… — на последнем дыхании говорил Фелид, опуская голову.       «Ты так сильно ненавидишь меня?»       Слабый, беспомощный — такой, каким никогда не был. Жалкий на вид, вызывающий только боль. И ни доли уважения, и ни капли доверия. Давно потерял всё, давно изничтожил собственную жизнь.       Кроули лишь усмехнулся подобным мыслям, протянул руку, положив её на голову некогда своему «Господину». Тот вздрогнул, принюхался, склонил её набок, вдыхая запах чужого тела и крови, что неслась под кожей. Он вновь чувствовал голод, он сводил его с ума, он убивал.       — Тебе не страшно? — спросил Фелид, поднимая глаза на Тринадцатого.       — Не страшно, — ответил тот, приподнимаясь и, склоняясь, притягивая того к себе, несильно обнимая. — Уже ничего не страшно.       Фелид усмехнулся, сомкнул челюсти, прикрыл глаза, уткнувшись в грудь своему подчинённому.       А тот сидел. Сидел и чувствовал, как тело в его руках рассыпалось на мелкий пепел.       Кроули перестал замечать, как стал проводить всё своё время в подземелье.       В одиночестве, средь прожорливых крыс и запаха гнили.       Компанию ему не смел составить более никто.       «Иногда хочется, чтобы это стало страшным сном»