Peter Pan is gone forever

Он знал, что когда-нибудь это его настигнет. Когда потухнут все костры в Неверлэнде, но жаркий запах древесины ещё будет напоминать о недавних плясках, мальчишки отправятся спать. Питер не пойдет вслед за ними — он поднимется в сколоченный им же домик на дереве и повалится на кровать прямо в одежде, пропахшей углем, огнем и весельем. И когда перед глазами ещё будет видеться перепуганное лицо Венди и веселые лица мальчишек, а горло будет сдавливать смех, это настигнет его. Его самый страшный сон. Потерянные не верят, что Питеру снятся сны, такие же, как и им; они не думают, что у главного потерянного мальчишки могут быть кошмары, заставляющие просыпаться его посреди ночи и, часто дыша, вспоминать — это была правда? Это был сон? Впрочем, если бы они так думали, у них бы не было Лидера. Питер отбрасывает все их сомнения одним своим властным взмахом руки и горящими мутно-зелёными глазами, которыми он прожигает каждого из них. И никто не знает, что его кошмары ужасней их всех. Они спят, но знают, всегда есть Питер — о да, Пэн, он непоколебимый. За ним не кроется прошлая жизнь и с ним нет будущего, есть только вечное настоящее, в котором они, его верные дети, избавятся страшным весельем от ночных кошмаров. Питер может успокоить их всех, но себя почему-то не получается. И он закрывает глаза, зная, что теперь у него нет спасения — у Тинк не получилось достать зелье, которое погружает в сон, но лишает каких-либо сновидений. Он встречает свой кошмар с мальчишеской улыбкой на губах. «Он совсем взрослый». Эту противную мысль хочется скомкать и выкинуть. Он ненавидит взрослых, и его сын стал одним из них. Перерос его самого, не на много, конечно, но он видит первую взрослую озабоченность на его юношеском лице. Питер опускает взгляд ниже и видит, как руки Румпеля сжимают цветы — простые полевые цветы. Он неприязненно кривится. Но Румпель завороженно смотрит вдаль, высматривая девушку с черными, как смоль, волосами. Питеру становится тошно. Он взрослый, взрослый, взрослый — и это ужасное слово звенит у него в ушах, сообщая о какой-то потере. Будто можно было ещё всё залатать, исправить, когда малыш Румпель запрокидывал голову и смотрел на него снизу вверх, ища в глазах отца поддержки, сжимая свою извечную соломенную куклу. Отца, которого не стало. Отца, который его предал. А ведь это было даже смешно. Он заменил Румпеля десятками детей на его острове, будто они могли стать тем, кем был он. Будто он мог искупить ту вину. Румпель проходит в его сне мимо него, задевая плечом и не узнавая. Пэн смотрит на его удаляющуюся фигуру, походку которой он узнал бы из тысячи, и слышит детский звонкий смех. «Они снова сидели в каком-то затхлом пабе. У Малкольма в кармане ни гроша, а Румп бегает вокруг него, хохочет и радуется, играясь соломенной куклой. — Папа, смотри, Питер Пэн умеет летать! И игрушка под чутким руководством Румпа рассекает воздух». Он просыпается резко и еле дышит после очередного кошмара, в котором главный монстр — только он сам. На полке лежит соломенная кукла. Питер Пэн. Питер Пэн научился летать. Только Питер Пэн больше не умеет поворачивать время вспять. Только Питеру Пэну от самого себя не улететь.