your hand was made for mine

      Касаться друг друга на тренировках вошло в привычку – вредную, от которой невозможно избавиться. Случайно задеть кисть кончиками пальцев, потрепать по плечу или волосам, приглаживая непослушные пряди, поправить съехавший налокотник или разгладить смявшуюся форменную футболку. Касаться друг друга вне спортзала – недопустимо. Ойкава тянулся к Иваизуми всей своей сущностью, уделял всё своё свободное время, регулярно желал доброго утра или хороших снов сообщениями, постоянно был рядом, когда то требовалось Хаджиме, не приближался на расстояние и в десяток метров – по той же причине. Даже иногда ради него пытался стараться не быть таким раздражительным, с треском проваливаясь – но ведь пытался. Тоору сам загнал себя в ловушку, шаг за шагом отдаляясь от медленно закрывающейся двери, что в какой-то момент с глухим стуком захлопнулась, отобрав возможность сбежать подальше и просто забыть обо всём этом. Иваизуми был восхитительным, но недостижимым; на площадке эти двое будто были продолжением друг друга – единым целым, вне территории зала, в котором расположен корт, были хорошими друзьями детства. Друзья – хорошо, влюбиться в друга детства, будучи уверенным в невзаимности – больно. Выхода – нет, отступить – слишком сложно, и приходится терпеть невыносимую тягучую боль внутри, что с каждым днём всё больше сковывала внутренности, опутывала их, сближала и сбивала в огромную кучу.       – Мерзокава, ты снова за пределами площадки. Твои пасы сегодня ужасные. Хватит летать в облаках, дурак!       – Прости, Ива-чан, – в голосе ни капли сожаления, взгляд устремлён куда-то сквозь аса Сейджо, будто Тоору от пришельцев научился видеть через стены и людей.       Хаджиме, как ему и полагается, нахмурился, сверля связующего взглядом, и, вымученно выдохнув, в один момент оказался рядом с тем, кладя руку на плечо, несильно сжимая меж длинных пальцев рукав.       – Я буду стараться лучше, Ива-чан. Честно.       Поймать чужую руку в свою, ненадолго продолжая прикосновение, на площадке – позволено. То, с каким взглядом Ойкава отчаянно сжимал пальцы Хаджиме в своей ладони – выдаёт всё с потрохами.       Иваизуми не глупый и всё понимает. Понял всё ещё задолго до того, как это принял Тоору, заметил эти убитые и задавленные взгляды с пару недель назад, решил что-то делать – лет через 10. Ойкава ветреный и безрассудный, Иваизуми – готов подарить себя единственному человеку на всю жизнь. То, что Хаджиме может отдать, не то, что требуется Ойкаве. На площадке они – единое целое, вне площадки – несовместимые части непонятной мозаики судьбы, всячески сгибающей углы одного из кусочков, создавая ту самую несовместимость.       Идти домой разными маршрутами, когда живёте в домах напротив – слишком странно, но Ойкава первым бежал из общей раздевалки и помчался по другой дороге, отличной от той, где каждый день он идёт с Хаджиме чуть ли не под ручку. Не отвечать на звонки Иваизуми, отмазываясь банальной занятостью – ещё более странно, ведь все знают, что дома Тоору свободнее любой птицы или слетевшего с дерева листочка, несущегося по ветру.       Делать вид, что всё хорошо и ничего не меняется – единственное, помимо волейбола, что Иваизуми делает по-настоящему хорошо. И плевать, что звонить Ойкаве он не стал бы даже под дулом пистолета, а писать сообщения первым – умирая.       Получать сообщения от Ойкавы в три часа ночи и пытаться прогнать того спать до пяти утра – нормально. Услышать в час ночи бодрый голос на другом конце трубки – привычно. Звонки от пьяного Тоору в четыре утра – полный пиздец.       – Какого чёрта, Дурокава? Если ты осмелел настолько, что напился перед тренировочным матчем через несколько дней, это не даёт тебе права звонить мне посреди ночи и донимать меня в такой час, – Хаджиме никогда не жаловался на контроль над собственными эмоциями, но, понимая, что именно заставило Великого Короля дойти до такого, ему сию же секунду захотелось ударить того со всей дури по лицу, а потом крепко обнять и не отпускать, пока Тоору не убедится в том, что Иваизуми – не глупый и не слепой, что он – готов отдать себя, если даже не будет получать в ответ ничего.       – Ива-чан, мне так плохо. Я совсем один дома, тут пусто и одиноко, и это давит на меня. И, пожалуйста, Ива-чан, ты же не бросишь меня и проведёшь со мной ночь? В смысле, нет, я не это имел в виду. Ты же побудешь со мной, когда мне это так необходимо?       Хаджиме бы просто отвесил едкий комментарий об его оговорке или назвал бы Мерзокавой чуть ли не в миллионный раз на дню, но Ойкава никогда не говорил, что ему одиноко – одно слово, пророненное однажды и единожды за многие годы общения, скинуло его с кровати. Не став дальше слушать или что-либо отвечать, Хаджиме рвано и нервно несколько раз подряд нажал на кнопку блокировки, сбрасывая звонок, и через несколько минут уже стоял напротив двери, отделяющей его от того, что изменит всё – по крайней мере, для него точно; если же Тоору забудет обо всём, что было сегодня, будет даже легче. Наверное. На самом же деле, легче не станет никому, кроме судьбы, которой больше не придётся прикладывать огромных усилий, чтобы не дать этим двоим быть вместе.       Короткое сообщение в два слова: «я здесь», и за дверью послышался грохот, треск и, наконец, шум медленных, будто запуганных шагов.       – Я думал, что ты будешь не в состоянии даже дверь открыть, Мерзокава.       Тоору улыбнулся – не натянуто и не фальшиво, и неожиданно для обоих схватил Хаджиме за запястье, чудным образом умудрившись захлопнуть дверь ногой и не упасть, потащил не сопротивляющегося атакующего в свою комнату. Одолеть несколько ступеней на подъёме на второй этаж для Ойкавы сейчас – нереально трудно, но выполнимо, для Иваизуми – «и что я тут только забыл», – невыносимо долго.       Тоору просто завалился на кровать, уткнувшись лицом в подушку и похлопывая рукой по месту возле себя – негласное приглашение в одиночество. Хаджиме, не задумываясь ни на секунду, усаживается на край кровати и непрерывно буравит спину товарища взглядом, вовремя одёргивает руку, не давая себе коснуться напряжённой спины и провести по той ладонью в успокаивающем жесте, и вздыхает тихо, но печально – почти незаметно.       – Зачем?       – Не прикидывайся дураком. Ты и сам всё прекрасно знаешь.       – Знаю.       Ойкава зашевелился, отодвинулся к стене ближе, свервнушись калачиком, поджав ноги под себя и обнимая те одной рукой.       – Ива-чан, я люблю тебя.       Напряжение и параллельно сковывающее тело отчаяние сразу растворилось, как только все мысли были озвучены. Задача выполнена: он – сказал. Неважно, что для этого пришлось притворяться не в меру пьяным, а горло болело после двух стаканов отвратительного коньяка. Исход миссии – полностью зависит уже не от него.       На обдумывание дальнейших действий ушло не больше десяти секунд – после озвученной фразы внутри будто рухнула преграда, не дающая чувствам вырываться наружу, запирая их за плотной стальной стеной, металл расплавился, а запасные ручники и хитроумные механизмы потонули в кислоте, приводя всё в негодность.       Кромешная тишина, разрываемая по швам лишь вдохами, продолжалась не дольше минуты, новая порция отчаяния не успела показать себя, а сердце не успело треснуть на миллионы кусочков, которые невозможно было бы склеить даже через сотни лет или даже, более того – никогда.       Касаться друг друга на тренировке – обычное дело. Брать Ойкаву за руку, переплетая пальцы и большим пальцем мягко оглаживая кисть чужой руки – что-то из ряда фантастики.       – Твоя рука будто была создана для моей.       – А ты будто создан, чтобы дополнить моё одиночество.       Короткий смешок, громкое шуршание простыни, и вот через секунду Иваизуми оказался в объятиях Тоору, который всё ещё крепко сжимал в ладони чужую руку, – тёплых, бесконечных и не дарящих больше того непосильного для одного человека одиночества и отчаяния. Ведь теперь ни один из них не должен справляться с ним в одиночку. Это – одиночество вдвоём.