Всему своё время

«Мы же тебе говорили! Он тебе не пара. Мы же тебе говорили...», — голоса родителей настойчиво звучат в голове, Дженсен цепляется рукой за перила, но это странным образом не помогает, он оседает на пол. «Мы же тебе говорили...». Они были правы. Что ни делается, все к лучшему — абсурдная и буквальная истина. Если бы Дженсен остался дома, некому было бы вызвать скорую. В сознании муть, но даже сейчас на периферии его крутятся какие-то лозунги — надо быть оптимистом, видеть плюсы в любой ситуации... Кому надо, зачем? Господи, только бы с ребенком все было в порядке. Дженсен в сознании, но восприятие притуплено. Звуки доносятся словно издалека, его перекладывают на каталку, везут, снова перекладывают. Тело тяжелое и будто чужое. Иногда раздражающе колют нотки чужой паники «...аномальная реакция на препарат...», «...готовьте аппарат ИВЛ...», «...еще два кубика...». Обходится без искусственной вентиляции легких, но врачей Дженсен переполошил изрядно. Сам он узнает об этом через два дня, просто просыпается и соображает достаточно ясно, чтобы увидеть прозрачные трубки капельниц и катетера, почувствовать толчок внутри. Он в больнице и с ребенком, кажется, все в порядке. И тут вспоминается острая боль в животе и висках, как падал беспомощно. Накатывает запоздавшая паника, во рту становится кисло. Прибор рядом начинает тревожно пищать, и в палату влетает высокий парень. Но Дженсена уже отпустило. Он цепляется за ладонь медика и замирает, пережидая волну страха, давая ей время улечься и замереть. Парень молчит и только гладит руку Дженсена второй ладонью. — Все в порядке, — выдыхает Дженсен и выпускает чужие пальцы. Тело его расслабляется и обмякает на больничной койке. В палату входит врач. — Давайте знакомиться, молодой человек. Я доктор Адамс. Высокий дылда оказывается не медбратом, а врачом-стажером, вчерашний студент. «Вчерашний интерн», — поправляет его доктор Падалеки, но Дженсен не видит особой разницы. У Дженсена нет сил на дружелюбие, доктор Адамс не радует прогнозами и как, как! можно улыбаться, если Дженсен не знает, сможет ли сохранить своего ребенка. Большую часть времени он лежит, отвернувшись к стене, и гладит живот, безмолвно уговаривая сына быть терпеливым и не торопиться рождаться на свет. Он еще слишком мал. Иногда Дженсену нестерпимо хочется позвонить папе Дону, пусть он приедет, прижмет голову сына к плечу, прошепчет обычное: «Все будет хорошо, мой мальчик, все будет хорошо, я с тобой». Но он не звонит. Глупо в тридцать лет плакаться родителям. Глупо и стыдно. Грэг не понравился им сразу: «Он какой-то фальшивый, Джен. Глава рекламного отдела? Привык врать...». Дженсену тогда это показалось чушью, дурак был. От воспоминаний возвращается глухая боль, поэтому Эклз старается не думать о собственной неспособности видеть очевидное, не вспоминать. Грэг Уинстон и все с ним связанное остались в прошлом. Надо повторять это себе почаще, тогда удастся в это поверить. Даже не поверить, принять. Когда доктора Адамса срочно вызывают в операционную или родовую и на обход приходит Падалеки, Дженсен испытывает глухое раздражение от его вихров, от бесконечных белозубых улыбок, от его очевидной юности и беспечности. В Дженсене живет страх за ребенка, он не желает быть учебным пособием, его тяготят лишние прикосновения. Однажды напряжение прорывается, и взгляд доктора Дж. Падалеки становится неожиданно жестким, улыбка исчезает с лица. Он сразу кажется старше и кого-то неуловимо напоминает. Пока Джаред холодно говорит о своей квалификации, Дженсен все пытается вспомнить. Это не связано с работой, не связано с Грэгом, что-то давнишнее... Похожий разрез глаз, такой же высокий, а может и выше, ухмылка постоянная... Бинго! Джефф. Джефф Падалеки, тот мудак, из-за которого Дженсен пропустил выпускной. Падалеки? — Джефф твой брат? — вопрос Дженсена прерывает монолог стажера, тот удивленно приподнимает брови. — Джефф? — и сразу становится похож на школьника. — Джефф мой старший брат, а ты откуда его знаешь? — это ответное "ты" прорывается само собой, уничтожает дистанцию. Дженсен в ответ смеется. Это совсем невесело, просто его «везучесть» не имеет границ. Надо было уехать в другой штат, чтобы снова столкнуться с кем-то из этой долбанутой семейки. — Эй? — напоминает о себе Дж. Падалеки. — Не приходи ко мне. Мне нельзя волноваться, а воспоминания о твоем мудаке-брате выводят меня из равновесия, — Дженсен выговаривает все это, глядя в дурацкую удивленную физиономию Джареда, надо же, вспомнил как его зовут, а потом снова отворачивается к стене и закрывает глаза. Джаред выходит из палаты.