Мёд и молоко

      Ирис замер возле двери, отличимой от множества других только своим номером, и затравлено огляделся. Коридор оставался пуст, только в самом конце кто-то вышел из комнаты и тут же скрылся за поворотом не оглядываясь. Но Ирис всё равно до дрожи в коленях боялся, что его кто-нибудь увидит, и тогда не избежать насмешек. Впрочем, он был бы рад даже насмешкам, ведь тогда это означает, что его, по крайней мере, заметили. Сейчас же для всего университета он был просто серым, неприметным пятном. Вроде и есть, вроде бы на занятия ходит, но как-то всё средне. Он скрупулезно выполнял все задания, рисовал правильные линии и образы, но они не будоражили воображение, не отпечатывались в голове, оставаясь лишь яркими и бездушными картинками, что говорило о полном отсутствии таланта. И достижений нет, и даже недостаточно плох, чтобы выделиться. Ирис не хотел, чтобы его знала вся академия, но до боли в сердце желал, чтобы его заметил один конкретный юноша, который сейчас скрывался за этой самой дверью.       И сегодня у него появился шанс. Ведь в руке он сжимал бумажку, которую сорвал с доски объявлений в холле общежития. На ней аккуратным, каллиграфическим почерком тонкие пальцы когда-то вывели несколько слов, которые, как верил Ирис, если не могли изменить его судьбу, то хотя бы обещали несколько волшебных часов наедине с самым прекрасным существом их академии.       «Нужен натурщик. Обращаться в комнату 714В».       Ирис ещё немного повздыхал перед дверью, не решаясь постучаться, а затем метнулся к ближайшему зеркалу, чтобы привести себя в порядок и посмотреть, насколько взволнованным он выглядит. И одного взгляда на своё отражение оказалось достаточным, чтобы лишний раз убедиться, что ничего ему не светит. Не только потому что он плохой художник. Но ещё и потому, что предмет его грёз просто не станет опускать голову и смотреть вниз. Для мужчины Ирис был преступно маленького роста. Чуть больше метра шестидесяти: даже для среднестатистического человека это ниже среднего, а по сравнению со своей тайной любовью он и вовсе мог показаться лилипутом. Никто в здравом уме не согласился бы встречаться с тем, кто дышит тебе в грудь. Это было позволительно девушке, но никак не мужчине. По этой причине Ирис комплексовал и тайно страдал. Низкий рост он пытался компенсировать тем, что качал руки и пресс, но мешковатая форма академии, состоящая из бесформенной белой рубашки и широких светло-серых брюк, сводила на нет все усилия. Ведь ходить на занятия с голым торсом никто не позволял, а в сшитой не на его плечо одежде, Ирис казался маленьким и хрупким. Это раздражало даже больше, чем вечно топорщащиеся волосы. Будучи красивого оттенка, чем-то напоминающий цвет гречишного мёда, они пребывали в вечном наэлектризованном хаосе. Даже сейчас, Ирис попытался пригладить их, но сделал только хуже, ведь волосы немедленно встали дыбом, поднимаясь вслед за его ладонью. Единственное, чем он мог гордиться, так это глазами. Светло-карие, с темными крапинками, достаточно большие, чтобы эти крапинки можно было разглядеть. Как и желтый ободок, который опоясывал зрачок. Беда была в том, что, чтобы разглядеть всю эту красоту, надо было наклониться, да ещё и убрать со лба прилипшую к нему чёлку. А никто в здравом уме не стал бы этого делать.       Ещё раз пригладив волосы, но так и не оставшись довольным результатом, Ирис, понуро опустив голову, вернулся к заветной двери. Вновь перечитал листок с объявлением, проверяя, ничего ли он не напутал, убрал его в карман и, наконец, коротко постучал в дверь. Сердце билось с неимоверным шумом, и больше всего Ирис боялся, что его стук кто-нибудь услышит. Но и успокоиться как-то не представлялось возможным — слишком волнительным был этот момент. Прошло какое-то время прежде, чем дверь распахнулась. И раньше чем хозяин комнаты успел сказать хоть что-нибудь, Ирис, боясь, что передумает, спешно выпалил:       — Привет, я по объявлению.       Айвелин (а именно так звали предмет его обожания), уставился на него осоловелым взглядом серых глаз. Он кутался в тонкий плед, кожа вокруг глаз припухла, заставляя его щуриться, а длинные русые волосы, собранные в низкий (на уровне лопаток) хвост, спутались на голове в адовый беспорядок. Да и форма академии помялась и съехала на бок. Айвелин явно спал, когда в его дверь постучали, но всё равно, как и в первую их встречу, Ирис решил, что более прекрасного существа в своей жизни не встречал. А стоило вспомнить, что это существо еще и одно из самых талантливых на курсе… Желание поклоняться и восхищаться им только усиливалось.       «А какой же он милый, когда щурится…» — прозвучал в его голове мечтательный голос. А на лице Айвелина отразилось недоумение.       — Какому объявлению?       Сердце Ириса рухнуло куда-то вниз, и всё нутро будто покрылось корочкой льда. Неужели опоздал? Он не знал, сколько провисело объявление, но хорошо помнил, что это задание им давали почти неделю назад. Мысль, что сейчас, когда мечты почти превратились в реальность, ему придётся просто развернуться и уйти, потому что он пришёл не вовремя, была невыносима. Но пока он собирался с мыслями и унимал волнение, лицо Айвелина вдруг осветило понимание. Его глаза расширились, словно ему открылась какая-то тайна и, схватив Ириса за локоть, он затащил его в свою комнату.       — Я вспомнил! Входи-входи. Располагайся, я пока всё подготовлю. И извини за бардак. Ты даже не представляешь, как ты меня выручишь!       Он завёл Ириса в центр комнаты, а сам заметался по ней, пытаясь привести своё убежище в относительный порядок. Плед, который всё ещё висел на плечах, Айвелин сбросил на диван, который явно служил ему кроватью — другой мебели достаточного размера в маленькой, но светлой комнатке не наблюдалось. Собрав с пола разбросанные подушки, он отправил на диван и их, а затем принялся готовить площадку для рисования. Достал из-за двери тяжёлый мольберт с заранее подготовленным чистым холстом, и водрузил его в центр комнаты. Достал со шкафа палитру и кисти и сбросил всё на маленький столик. С полочки под столешницей извлёк тюбики с краской и измазанную в ярких пятнах тряпицу. Пока он метался из одного конца комнаты в другой, Ирис стоял неподалёку так, чтобы не мешать, и с мечтательной улыбкой слушал, как Айвелин щебечет без остановки, сопровождая все свои действия неконтролируемым потоком слов.       — Я уже и забыл, что объявление давал. Неделя прошла, я решил, что никто так и не откликнется. Думал, неужто по знакомым придётся искать? Но как-то своих рисовать тяжело, если ты меня понимаешь. Неудобно что ли… Так что ты меня выручил, спасибо тебе огромное! Не волнуйся, я пишу быстро, устать не успеешь. Кстати, тебя как зовут? Совсем забыл представиться и познакомиться… Я Айвелин. А ты сам с какого факультета? На кого учишься?       Айвелин закидывал его вопросами, но ответов будто и не ждал. Ирис и не спешил отвечать, только назвал своё имя. И не спешил вырывать художника из его уютного мирка и разочаровывать известием о том, что учатся они на одном потоке. И даже на одном факультете. И многие лекции у них проходят вместе. Только Ирису было интересно, что же это: невнимательность и нелюбовь к ближнему своему или всего лишь творческая рассеянность? Но как бы то ни было, ему становилось несколько грустно от этих мыслей.       Но наблюдать за беготней Айвелина было даже забавно, особенно из-за того, что его рот ни на секунду не закрывался. Казалось невероятным, что, оказывается, он может так долго болтать. Причем да, именно не говорить и рассказывать, а болтать.       «Да, в моих мечтах он был несколько более… спокойный. Но так даже намного интересней. И веселее» — улыбнувшись и замечтавшись, Ирис не сразу заметил, что Айвелин уже какое-то время молчит и пристально смотрит на него, покусывая нижнюю губу.       — Скажи, я уточнял в объявлении, — серьёзно начал Айвелин в ответ на удивлённый взгляд Ириса, — какой именно портрет буду писать? Или просто указал, что нужен натурщик?       Ирис на мгновение смутился. В объявлении не было ни слова о тематике картины, но он помнил, какое именно задание им давали. В конце концов, такое же домашнее задание было и у него. Не желая выдавать своё знакомство с Айвелином, Ирис решил немного приврать, пользуясь рассеянностью своего художника.       «Интересно, а когда это он стал моим?», — прозвучало лёгким укором в его голове, но Ирис попросту отмахнулся от этих мыслей.       — Ты сказал, что нужен натурщик для рисования тела. Я правильно понимаю, что будет лучше, если я разденусь? Или у тебя какая-то особая техника? — улыбнувшись, он взялся за верхнюю пуговицу рубашки, словно был готов раздеться прямо сейчас. Хотя, почему словно? Он бы уже давно выпрыгнул из одежды, а заодно раздел бы и Айвелина. Но пока это были лишь мечты, пусть и весьма приятные.       Айвелин смутился было от такой прыти, но быстро взял себя в руки и отдал распоряжение:       — Давай ты и правда для начала разденешься. Написать портрет просто, но я хочу подобрать фон, подходящий для тебя.       Пока Ирис раздевался, Айвелин занял своё место за мольбертом. Он выдавливал на палитру краску из тюбиков и задумчивым взглядом окидывал комнату в поисках подходящего места, куда можно было бы посадить или поставить Ириса. Он был рад возможности снова взяться за кисть: да одного только упоминания, что ему сейчас представится возможность порисовать, оказалось достаточным, чтобы сон как рукой сняло! Но сейчас, когда всё уже было практически готово, он понимал, что не чувствует нужного воодушевления. Не было будоражащего изнутри ощущения, когда не сидится на месте и энергия бьёт ключом, требуя выхода. Не было в голове и картинки, которую бы он хотел изобразить. Ирис был неприметным, серым, каким-то… обычным, будничным. Ничего в его образе не цепляло взгляд, не будоражило воображение, и потому художник скучал. Но Айвелин верил, что это временно. Просто он ещё не разглядел Ириса с нужного ракурса, нужным взглядом, не заметил изюминки, которая есть у каждого. В своём таланте видеть красоту он был уверен. И доверял ему.       Но этого оказалось и не нужно. Картинка изменилась кардинально и без помощи Айвелина, стоило только натурщику раздеться.       Ирис вдруг преобразился до неузнаваемости, достаточно оказалось снять рубашку. Крепко сложенное тело было идеальным в своих пропорциях, и хотелось надавать по ушам тому идиоту, кто выдал ему одежду не по размеру. Сильные руки и ноги, крепкий подтянутый торс с чётко-очерченными мускулами. Всё в Ирисе было гармонично, но куда больше форм привлекали цвета. Всё же школьная форма до ужаса его портила, и дело было не только в мешковатом фасоне. Ещё и сам цвет заставлял одежду сливаться с чуть загорелой кожей, делая её визуально светлее, и от того Ирис так терялся. Взгляду не за что было зацепиться. Теперь же кожа отлично оттеняла более тёмные волосы и глаза. И открытая улыбка ему невероятно шла. Глаза Айвелина округлялись всё сильнее, пока он в открытую любовался открывшимся ему зрелищем, в то время как внутри зарождался знакомый огонёк. В голове вспыхнул образ будущей картины… и внутри всё вскипело, подгоняя творить.       Не говоря ни слова, он подскочил на ноги. Не смущаясь перепуганного и ничего не понимающего взгляда Ириса, Айвелин откопал в шкафчике несколько больших свечей и расставил их по комнате вокруг дивана и мольберта. Потом выключил свет и погрузил комнату в полумрак, разбавленный лишь пламенем свечей. Огня было много, он неровно дрожал из-за гуляющего по комнате сквозняка, и тени в комнате красиво играли на мускулах Ириса, что всё ещё стоял возле дивана, не зная, куда себя деть. Лишь когда Айвелин закончил с созданием освещения, он вернулся за мольберт и сказал:       — Ложись на диван. Одну ногу выпрями, другую согни в колене. Согни ту, что ближе ко мне. И приподнимись, прими полусидящее положение, оперевшись на локти. Можешь подложить подушки. После замри и не двигайся.       Ирис сделал, как ему велели. Когда он замер, Айвелин в считанные секунды сделал лёгкий набросок карандашом, чтобы передать верные пропорции. Когда прелюдия была завершена, кисть запорхала над мольбертом, оставляя на холсте красочные следы своих прикосновений.       Айвелин и в самом деле писал очень быстро. Его рука почти не замирала, всё время находясь в движении. Кисть пробовала цвета один за другим, пока художник метался взглядом от холста к юноше на диване. Иногда он менял кисти и ненадолго, на какие-то пару секунд, замирал в задумчивости, покусывая кончик кисточки или свою нижнюю губу. В такие моменты по его лицу словно пробегала волна из-за проявляющейся складочки между бровей. Взгляд серых глаз потемнел, утонул в полумраке комнаты, и они казались почти чёрными. Но Ирис всё равно не мог налюбоваться. Он жадно ловил каждую чёрточку лица художника, каждый его жест, каждый взгляд, обращённый в его сторону. И всё вспоминал, как именно смотрел на него Айвелин, когда он только разделся. Вспоминал и мечтал, задаваясь вопросом, показалось ли ему или в самом деле взгляд художника в тот момент отражал восхищение?       «Явно же показалось. Да, без одежды я выгляжу значительно лучше, чем в ней, но не настолько, чтобы вот так смотреть. Это всё твои мечты и фантазии. И если не перестанешь витать в облаках, дальше рисования дело не пойдёт. Ты упускаешь свой шанс», — корил себя Ирис всё больше, но вот идей, как же ещё привлечь внимание талантливого художника, не было. Что он мог сделать? Ничего. Только отработать свою роль и уйти, а потом снова и снова вспоминать эти волшебные часы, проведённые наедине с любимым. А ещё он мог потом нарисовать Айвелина. Создать множество его портретов, запечатлеть все те эмоции, что он сумел поймать сегодня на его лице. И Ирис уже знал, что больше всего картин будет посвящено тому, как Айвелин пишет, позабыв обо всём на свете. Сейчас он словно был в ином мире — мире своих фантазий.       Размышления Ириса прервал неожиданно раздавшийся от мольберта голос:       — Глядя на тебя, я думаю о запечённых блинчиках, политых мёдом и посыпанных орешками… Те же цвета… Дома меня часто баловали таким десертом.       — Спасибо… — Ирис не знал, как ещё реагировать, но чувствовал, что нещадно смущается.       — Это не комплимент. Я сказал правду, — решительно ответил ему Айвелин, не отрывая глаз от мольберта.       Но тут что-то изменилось на его лице. Движение кисти остановилось, глаза стали светлее и будто вспыхнули внутренним светом. Он улыбнулся, будто в предвкушении, и в очередной раз сорвался с места, ничего не объясняя. Но в этот раз он скрылся в той части комнаты, что служила столовой и занимала пространство обеденным столом и буфетами. Какое-то время Айвелин копошился, звеня множеством баночек, расставленных по шкафам. Ирис же воспользовался передышкой, чтобы размять затёкшие ноги и руки. Тело словно пронзила тысяча мелких игл, так что он не удержался от тихого оха. Казалось, каждая мышца в теле пытается напомнить о себе ноющей болью. И всё-таки Ирис считал, что это того стоило, пусть и понимал, что в неудобной позе, скорее всего, придётся провести ещё не один час. Как бы быстро не работал Айвелин, на написание картины требовалось немало времени, а на каком этапе работы они сейчас находились, Ирис понятия не имел.       Наконец-то со стороны «кухни» раздался радостный возглас, и Айвелин подбежал к дивану, держа в руках стеклянную баночку. Ирис прищурился, пытаясь разглядеть содержимое в пламени свечей, но Айвелин объяснил всё куда быстрее.       — Ты не будешь против, если я полью тебя мёдом?       Ирису показалось, что он ослышался. Происходящее казалось каким-то нереальным. Но прежде чем разум сумел решить, шутка это или же нет, с языка уже сорвался ответ:       — Конечно. Можешь делать со мной всё, что захочешь.       Айвелин даже не смутился, то ли не уловив намёка, то ли просто проигнорировав его. Воодушевлённый, он вскрыл банку мёда и наклонил её, подняв над грудью Ириса.       Сразу стало понятно, что в комнате Айвелина большую часть времени тепло, потому что мёд легко покинул своё убежище и вязкой массой коснулся груди Ириса. По его телу побежали мурашки, захотелось немедленно отстраниться, выбраться из-под тягучего потока и смыть с себя липкую гадость. Но Ирис сдержался, с интересом наблюдая, как золото стекает по его груди на плечи и живот, собирается искрящимися капельками в ложбинке пупка, прокладывает дорожки по изгибам мускулов. Айвелин лил аккуратно, поэтому мёд не стекал к паху, но зато обильно поливал шею и плечи, почти полностью скрыв под жидким золотом ключицы Ириса. Жидкий мёд стекал и на диван, но художника это нисколько не смущало, казалось, он был полностью поглощён созданием своего шедевра. Когда он посчитал, что мёда достаточно, поднёс банку к губам и слизал языком то, что стекало с края.       Ирис наблюдал всё, будто в замедленной съёмке. Внутри словно натянулась струна, которая пустила сердце в пляс и стянуло мышцы внизу живота. Жар и тяжесть скапливались в паху, и Ирис всерьёз испугался, как бы сейчас не опозориться перед своей мечтой. Как можно незаметнее он приподнял ногу выше, сильнее сгибая колено и стараясь прикрыть пах. Но учитывая, что Айвелин нависал над ним, вряд ли это дало хоть какой-то результат. Двигать же руками Ирис боялся. Боялся, что привлечёт слишком большое внимание к приподнявшемуся члену, или что мёд побежит не в том направлении, нарушив с таким трудом создаваемую Айвелином «картину».       Тот же успел убрать мёд в сторону и теперь стоял перед Ирисом на коленях и критично осматривал его. Он искал, что бы ещё добавить или изменить, чтобы довести до совершенства. Поразмыслив какое-то время, он запустил пятерню в волосы Ириса и пригладил их. Затем взлохматил, поразмышлял немного. И снова пригладил. Затем всё повторилось по кругу. Ирис не понимал, чего Айвелин пытается добиться, а тот всё никак не мог решить, как же ему больше нравится. Но вдруг он остановился. Пятернёй зачесал на бок чёлку Ириса и схватил его за подбородок. Осторожно, почти бережно держа его подушечками пальцев, он заставил поднять голову, пока сам вглядывался во что-то на лице Ириса. А затем издал восхищённый вздох.       — У тебя глаза очень красивые, — наконец произнёс Айвелин, не отрывая взгляда от ореховой крошки на радужке Ириса. В сочетании с мягким блеском мёда они смотрелись необыкновенно. — Если ты не против, я бы хотел потом нарисовать твой портрет. Только изобразить уже лицо, а не тело.       Ирис тем временем сходил с ума. От новых прикосновений по телу пробежала волна мурашек, а восхищенный вздох и вовсе сорвал крышу. Смысл сказанных слов до него так и не дошел, но Ирису уже было как-то плевать.       — Я ведь сказал: можешь делать со мной что хочешь, — голос все же начал подводить, отчего из горла вырвался лишь хриплый выдох.       Помня, что лучше лишний раз не шевелиться, он старался действовать осторожно, но быстро, чтобы не дать себе передумать. Подняв руки, он обхватил ладонями лицо Айвелина, притянул его к себе и жадно поцеловал в губы.       Губы Айвелина оказались вовсе не такими, какими их себе представлял Ирис. Они были лучше, несомненно лучше, но вместе с тем и какими-то… невероятными. Крайне мягкими, крайне теплыми, до безумия дурманящими. Мелькнула даже мысль, что еще ни одни губы не хотелось целовать постоянно, а от этих было до невероятного сложно отстраниться.       Айвелин же пребывал в состоянии смятения и шока. Тело словно ударил ток, от которого в душе всё замерло, будто готовясь к удару или нападению. Сердце на секунду остановило бег, чтобы тут же забиться чаще. Его будто не на шутку испугала неожиданная близость. Поцелуй показался приятным, будоражащим, но всё же шок был сильнее, и потому мешал прочувствовать происходящее. Айвелин улавливал сознанием лишь отдельные мгновения, какие-то факты, фрагменты ощущений, но не воспринимал ситуацию полностью. Вроде бы его целовали. Вроде бы это даже было приятно. Нет, это точно было приятно. Но пугало больше, в первую очередь, своей неожиданностью. Растерянный и не понимающий происходящего, Айвелин так и не смог ответить, только удивлённо хлопал глазами, глядя в глаза Ириса. И лишь когда буря в душе немного улеглась, в голове появились первые мысли:       «Я что, правда нравлюсь?! Да быть такого не может!»       Он признавал, что недурен собой и может кому-то понравиться. Но чтобы вот так вот первому встречному, который его совершенно не знает… Это казалось дикостью. Чем-то возмутительным! Хотелось встряхнуть Ириса за плечи и прокричать ему: «Одумайся». В итоге он всё же осторожно отстранился, обхватывая ладони Ириса своими, удерживая их на месте, и с сомнением взглянул на него.       — Может, объяснишься, а? Только имей в виду, я могу тебе врезать, если ответ мне не понравится.       Уже после того, как фраза сорвалась с губ, Айвелин подумал, что, наверное, стоило сделать так сразу. Но что-то было в Ирисе такое, что мешало так поступить. Не похож он был на похотливого самоуверенного придурка, да и улыбался так открыто и мило, что не верилось, что он мог прийти к нему в комнату, воспользовавшись объявлением, только чтобы затащить его в постель. Поэтому Айвелин решил дать ему шанс. Но только один. Но что отвечать, Ирис не знал совершенно. Достойный ответ никак не приходил в голову, да и он сильно сомневался, что сможет придумать что-то, что покажется достаточно правдивым и, главное, логичным. Ведь все, что приходило сейчас в голову…       Глубоко вздохнув, Ирис уже привычно улыбнулся, слегка пожимая плечами и одновременно стараясь вырвать руки.       — Я влюбился в тебя с первого взгляда, — прозвучало прежде, чем Ирис понял, что говорит.       — Ты меня совсем не знаешь, — начал было возмущаться Айвелин, но Ирис поспешно перебил его:       — Ты просто меня никогда не замечал. Мы вместе учимся. Ходим на занятия. И наблюдал за тобой с первого дня, как увидел. Я правда в тебя влюбился… Просто это было не сегодня. Я и не думал, что ты меня когда-нибудь заметишь. Но должен же был сделать хоть что-нибудь.       Правда далась легко, может, потому что Ирис не думал над ней, не подбирал слова и не заставлял себя говорить? Но как бы легко ни лилось из него признание, в душе он чувствовал настоящую бурю. Лицо горело, сердце билось испуганным воробьём, готовое пробить рёбра, руки дрожали, и Ирис готов был поклясться, что сейчас не удержал бы в руке даже кисть. А Айвелин как назло молчал. Он прожигал его своими холодными глазами, не говоря ни слова, будто чего-то ждал. Тишина всё затягивалась, она давила не хуже сужающихся стен. Ирис не выдержал первым и отвёл взгляд, пряча его за чёлкой.       — Может, я тогда сразу пойду? Или можешь для начала меня ударить, потому что у меня нет ответа, который тебе бы понравился.       Ирис попытался подняться, но Айвелин не дал ему сделать этого, надавив на плечо и вернув его на место.       — Если это правда так… Прости меня. Я хочу исправиться.       Прежде чем Ирис понял, что это значит, Айвелин наклонился к нему и неуверенно коснулся губ.       Это было уже слишком. Ирис знал точно, второго такого испытания он не выдержит, да и судьба больше не будет столь благосклонна. Жалобно простонав что-то невнятное в губы художника, он снова обхватил его лицо ладонями и решительно притянул к себе, отвечая ещё более жадным, чем в прошлый раз, поцелуем. Айвелин пребывал в растерянности недолго и пусть он явно не поспевал за чужой прытью, пытался отвечать. Ловил язык Ириса своим, робко пробуя его на вкус.       Парни быстро увлеклись. Айвелин входил в раж, и вскоре уже было непонятно, кто кого целовал. Айвелин всё ещё стоял на коленях, и очень быстро ему стало неудобно, но Ирис всё не отпускал его, не в силах насытиться. Он крепко держал его лицо в своих ладонях, поглаживая кожу на скулах большими пальцами, притягивая его всё ближе к себе. Закончилось всё тем, что Айвелин пошатнулся и, пытаясь удержать равновесие, упёрся рукой в грудь Ириса, пачкая рукава рубашки в мёде. Только когда с его стороны послышалось недовольное шипение, Ирис согласился отпустить его, и Айвелин тут же отпрянул, пытаясь отлепить рукава от липкой массы. Наконец ему это удалось, а Ирис так и сжался, наблюдая, с каким недовольством его художник пытается оттереть мёд с рукавов.       — А к чёрту! — бросил в итоге Айвелин, в два счёта справляясь с пуговицами на одежде. И прежде, чем Ирис успел извиниться, он стянул рубашку с плеч, забрался на диван с ногами, ложась голой грудью прямо на мёд, и увлёк Ириса в новый поцелуй.       Ирис не знал, сколько продлилась сладкая пытка, но ему всё равно казалось мало. Ощущения были смешанными и забавными: сладость на губах, тяжесть чужого тела сверху, щекочущее ощущение слипшейся кожи и немилосердный жар в паху. Хотелось то смеяться, то стонать от нетерпения прямо в губы художника. Не верилось, что всё происходящее правда, все казалось похожим на сладкий сон, после которого приходится плестись в душ по утру. Но в какой-то момент Ирис решил, что даже лучше, если это сон. Так он мог позволить себе больше. Например, прижать Айвелина к себе, пройтись руками по обнажённой горячей спине, нежно погладить позвонки, ловя кончиками пальцев чужую дрожь. И даже опуститься руками ниже, туда, где прекрасное тело ещё скрывала ненужная одежда.       Айвелин счастливо посмеивался на прикосновения, всё время пытался убрать с лица волосы и зачесать их за уши. Но те прилипали к рукам и чужой груди, ровно как и сами руки. Мёд продолжал стекать, его было так много, что, несмотря на его липучесть, Айвелин вскоре почувствовал, что вот-вот соскользнёт с Ириса. Смеясь, он разорвал поцелуй и упал на спину, а Ирис, к его удивлению, последовал за ним. Они поменялись местами, только Ирис теперь седлал его бёдра, лёжа на его груди. Распрямиться ему удалось далеко не сразу. Мёд в буквальном смысле не давал отлипнуть друг от друга, но в какой-то момент Ирису всё-таки удалось выпрямиться. Упираясь ладонями в живот Айвелина, он сел удобнее, смещаясь ягодицами к паху. Тот мёд, что ещё оставался на его теле, побежал по телу вниз, очертил пресс и устремился ниже. Айвелин заметил это и, стремясь избавить Ириса от неприятных ощущений, быстро собрал его рукой, проведя пальцами почти у самого паха, чем вырвал из груди Ириса томительный стон.       — Нет, ты правда надо мной издеваешься, — тяжело выдохнул Ирис, полуприкрыв глаза и вслепую пытаясь расстегнуть штаны художника. Айвелин не ответил, только улыбнулся, приподнимая бёдра, чтобы помочь раздеть себя. А затем отправил пальцы с мёдом в рот.       Облизывал он их медленно, с наслаждением, игриво улыбаясь, чем доводил Ириса до исступления. Тот и сам уже удивлялся, как ещё держится и до сих пор не кончил от одного только любования своим художником. Такого он в своих фантазиях никогда не воображал, но тем удивительнее казалась сказка. В жизни никогда не получается так, как представляешь себе. Но теперь Ирис убедился, что бывает лучше.       — Прошу, не тяни больше, — Ирис уже буквально умолял Айвелина продолжить, не в силах больше безучастно наблюдать. Из-за мёда, в котором теперь были измазаны они оба, он даже ответные ласки толком подарить не мог — его руки были слишком липкими, и Ирис попросту боялся прикасаться к Айвелину.       Но ещё была томительная подготовка. К счастью, Айвелин догадался использовать для этого дела не мёд, иначе бы у них точно ничего не получилось. Наконец Ирис ощутил чужой жар между ягодиц. Он чуть приподнялся, помогая Айвелину найти нужный угол, и, когда его бёдер коснулись руки художника, медленно опустился, принимая в себя член. Было раздирающе больно и неприятно, но глаза художника, подёрнутые возбуждённой дымкой, подталкивали продолжать несмотря ни на что. Медленно, миллиметр за миллиметром, он опускался всё ниже, чувствуя, как мышцы плотно обтягивают член. Лишь опустившись до самого конца, он позволил себе небольшую передышку. Айвелин не торопил, нежно поглаживал его бёдра и живот костяшками пальцев, с улыбкой сытого кота вглядываясь в глаза. Ирис позволил себе расслабиться, и стало значительно легче. Боль отступала медленно, неохотно, но всё же отступала. Когда он уже почти был готов продолжить, Айвелин вдруг приподнялся, обнял его за талию и поцеловал. Ещё один сладкий, глубокий поцелуй — он быстро поглотил Ириса. И очнулся он только тогда, когда Айвелин приподнял бёдра, делая неглубокий толчок.       Поцелуй пришлось прервать, так как Ирис не сдержал стона. Вцепившись в плечи Айвелина, он попытался удержать его на месте. Дав себе секундную передышку, он уже сам приподнялся и плавно опустился вниз, выгибаясь от глубокого проникновения. Веса его тела вполне хватало, чтобы прочувствовать всё максимально полно. Когда он опускался, Айвелин осторожно толкался ему навстречу и будто поджигал этим движением что-то внутри, заставляя тело Ириса вибрировать от удовольствия. Держась за плечи своего художника, он медленно наращивал темп. С каждым движением он желал получить больше, желал почувствовать всё ярче, и Айвелин легко подстроился под его ритм и желания. Опустив руки с талии на бёдра, он помогал ему, толкая чуть навстречу к себе, усиливая и без того сводящие с ума ощущения.       Ирису всё ещё казалось, что он спит. Слишком всё было нереально и волшебно. Поэтому он, не смущаясь, стонал в голос, ловил губы Айвелина своими, кусал и целовал их, выдыхая стоны в приоткрытый рот художника. Тот отвечал ему тем же, но иногда, когда ему было особенно хорошо, со стоном запрокидывал голову назад, в блаженстве прикрывая глаза. В такие моменты сердце Ириса сладко замирало — он верил, что любимому по-настоящему хорошо с ним.

***

      Ирис вернулся из душа, облачённый в одно только полотенце. К счастью идти тут было всего ничего, но всё равно, он постоянно затравленно оглядывался, боясь, что кто-нибудь заметит, как он входит в комнату своего сокурсника, будучи практически раздетым. К счастью, никто не встретился ему по пути, но всё равно расслабиться он смог, только когда дверь за ним закрылась, и Ирис, прижавшись к ней с другой стороны, облегчённо выдохнул.       Айвелин уже сидел за мольбертом без рубашки в одних только штанах и увлечённо рисовал, не обращая внимания на липкий мёд, размазанный по всему его телу. Казалось, он ничего не замечал, кроме своей картины. Длинные волосы он собрал в неаккуратный высокий хвост — спутанные, местами слипшиеся, собранные кое-как, они смотрелись ужасно. Но Ирис всё равно считал, что перед ним самое прекрасное существо на свете, и тепло улыбнулся, любуясь Айвелином из своего угла.       — Подойди, можешь посмотреть, я почти закончил, — произнёс Айвелин от мольберта, давая понять, что прекрасно слышал и видел Ириса, хотя ни разу не поднял на него взгляд. Сделав ещё несколько аккуратных штрихов, он опустил руку с кисточкой и, обернувшись к Ирису, улыбнулся ему.       Ирис обречённо вздохнул, словно боялся смотреть на себя со стороны, но всё-таки подошёл взглянуть на картину. И в первый момент показалось, что это какая-то шутка. На картине был изображен вовсе не он. Но вот взгляд начал замечать знакомые части тела, мелкие шрамы и родинки, и сомнений не осталось. Но то, как это было нарисовано, как подано…       — Ты не зря лучший в классе… — восхищенно выдохнул Ирис и только теперь обратил внимание на глаза, изображённые на холсте. И на миг показалось, что он забыл, как дышать.       Айвелин обнажил не только его тело, но и душу. С замиранием сердца всматриваясь в собственные восхищенные глаза, Ирис не мог поверить, что действительно так смотрит. Но настолько угадать художник не мог, ведь начал он ещё до его признания и, учитывая сколько времени ушло на то, чтобы закончить, большая часть уже была нарисована до его побега в душ. Выходило, что он безнадёжно выдал себя ещё до того, как произнёс всё вслух. Оставался только вопрос, заметил ли невнимательный Айвелин всё это сразу, или же дорисовал после, пытаясь отразить то, что наиболее сильно запало ему в душу.       — Знаешь, меня определённо никто не узнает. — Глубоко вздохнув, Ирис серьезно посмотрел на художника и кивнул в сторону картины: — Мне кажется, что ты ему нравишься.       — Я заметил. — Айвелин вдруг нахмурился, взял Ириса за руку и притянул к себе. Их пальцы переплелись, но художник уже не смотрел на Ириса. Последней деталью он добавил собственную подпись в углу картины и после пары секунд размышлений хмуро добавил: — Придётся искать нового натурщика. Обнажённого тебя я показывать никому не хочу. Оставлю для себя.