Боль плюс Сахар равно Неприятность

Чонгуку плохо. Чонгуку действительно настолько плохо, что пиздец. Его пугает туманное будущее, ему неинтересно серое настоящее и его бьет прямо в сердце беззаботное прошлое. Все наваливается на него и все валится у него из рук. Даже как-то смешно, но не этому мальчишке, который отчаянно сжимает кулаки и жмурит глаза, в сотый раз пытаясь остановить неприятное, сжигающее желание разрыдаться. Не тихо, не скуля в подушку, чтобы никто не узнал, а раздирая свою глотку изнутри, перед этим сделав судорожный, срывающийся вдох, чтобы потом как можно дольше не отвлекаться на такое бесполезное занятие как дыхание. Чтобы как можно дольше поражать людей своим долгим криком и воем умирающего волка без пауз и остановок. Чтобы волосы на затылке у этой безликой толпы зашевелились от лицезрения того, как худые плечи истерично вздрагивают, предвещая срыв. То ли нервный, то ли с обрыва, который мальчишка придумал в своем сознании и у края которого он все мнется и мнется, не в силах рассеять иллюзорные видения пропасти. Вот кто бы мог подумать, что сам Чон Чонгук собственной персоной будет заниматься копанием и истезанием себя? Сам золотой макнэ и тролль всея BTS? Однако да; сам Чон Чонгук делает это, сидя на влажной после дождя крыше общежития и неумело пытаясь чикнуть зажигалкой в своих руках. Сигарета, спизженная под шумок у лидера, как-то совсем неуверенно устроилась между зубами парня, подрагивая от осознания близкой смерти. Маленький огонек желтоватым светом озаряет хмурое лицо певца всего лишь на секунду, и ядовитый дым врывается в не тронутые ранее отравой легкие. Именно тогда Чонгук задается вопросом, почему он, твою мать, отмараживает свою задницу тут и, ко всему прочему, курит. Курит гребаный первый раз в жизни и гребаный первый раз после дебюта не выдерживает и вместе с дымом изо рта выпускает настоящие, не выдавленные для фанатов слезы, которые уже давно бесцеремонно стучались изнутри, желая стать, пусть и незваным, но гостем реального мира. Ну что ж, получите и распишитесь. Раз уж вы добились своего, вот вам ключик, чтобы приходить, когда вам будет угодно, а Чонгук встретит вас с распростертыми объятиями. Развалившись на грубом покрытии и подтянув к себе одно колено, мальчишка с поникшей головой признает поражение и теряет последнюю надежду на то, что это просто усталость. Да нихуя это не просто. Это настолько не просто, что он не может спать, поэтому все ночи напролет пытается забыться в соцсетях, цепляясь за фанатов, как Шуга цепляется за воротник его рубашки сегодня, пытаясь привести в чувство и наконец послать спать, ибо: "Чон Чонгук, да ты заебал уже! Переходный возраст что ли? Мне уже самому хочется спрыгнуть с крыши. От одного твоего вида." После этих слов Чонгук срывается с кухонного стула и, нацепив на себя чью-то куртку, хлопает дверью. Кротко и слишком тихо для обиженного человека. Но для того, кто не хочет, чтобы страдал кто-то еще - в самый раз. Ведь, несмотря на всю колючесть и язвительность, Чонгук на самом деле запрещает кому-то волноваться о себе, не желая создавать лишних проблем кому бы то ни было. Он, пожалуй, о себе - сам, но проблема в том, что он сам... Не умеет? Не хочет? Не может? Мокрая и блестящая от фонарей крыша уже не различается Чонгуком, чьи щеки все больше обволакивают соленые, как безграничное море, слезы, а одна слишком проворная и живучая скользит по кадыку и скрывается в складках кофты, оставляя на шее влажную ломаную дорожку, на которую дует холодный ветер, отчего парень резко дергает рукой, чтобы стереть с себя прикосновение своей же слабости. Сигарета привлекает внимание, и Чонгук одержимо тянется к ней, чтобы насытиться хотя бы таким искусственным теплом и чувством заполненности, но чем больше затяжек сделано, тем громче становятся всхлипы и тем грубее удары затылка о металлическую дверь разрывают тишину района. - Да иди ты нахуй, бесполезная дрянь! - злобно выкрикивает Чонгук, кидая окурок куда-то в ноги и втаптывая его своим ботинком, на котором даже шнурки не завязаны из-за внезапного исчезновения из общаги. Наблюдая за своими нервными движениями, мальчишка приходит к выводу, что он - такая же сигарета, ни на что неспособная, которая зажжется и через минуту же потухнет под натиском проблем, ответственности и одиночества. Та сигарета, что остается последней в пачке и которую пытаются сохранить до лучших времен, но, в конце концов, повторяющая судьбу своих предшественников. Когда же придет его очередь? Чонгук путается и не может понять, горит ли он или же зажигалка еще не подносилась к его табаку. Ещё рано. Рано для него. Пока неидеальный, пока не достигший своего максимума, а его постоянно тянущиеся к солнцу руки все в ожогах, но, блять, спасибо себе любимому, что он умеет профессионально гримировать их своими улыбочками и издевками, которые отгораживают его от чрезмерного внимания и пристального взгляда под увеличительным стеклом. Все любуются со стороны, исподлобья, не замечая, как мальчишка медленно завядает и теряет себя. И хоть бы один осмелился обрубить всю эту ебанную протекцию да под самый корень, чтобы увидеть все эти кровавые волдыри из-за рвения Чонгука добиться места под солнцем. Размечтался, никто никому в этом мире не нужен, свои бы израненные души вылечить, а тут еще какой-то левый шпендик, жующий сопли. Чонгук соглашается и посылает свои эгоистичные желания в жопу. В жопу Мин Юнги, который сейчас пинает своими, казалось бы, хрупкими, практически хрустальными, но внезапно сильными ногами неподдающуюся из-за навалившегося на нее Чонгука дверь с другой стороны. Вокалист поднимает взгляд на небо и болезненно морщится, а слезы собираются у уголков глаз и, дождавшись старта, начинают забег к его шее. За спиной слышится отборный мат хëна и его звонкие, разносящиеся эхом удары кроссовками, и с каждым последующим металлическим лязгом Чонгук сдается, отодвигается, чтобы, в конце концов, дверь слетела с одной петли и осталась висеть в весьма неловком положении. Разъяренный репер влетает на крышу и повторяет свои ранние действия - хватает парня за шкирку и беспощадно трясет, еле сдерживая себя, чтобы не переместить сжатые на коже куртки кулаки куда-нибудь повыше. Например, на челюсть. - Придурок. Уëбок. Идиот. - Шуга выплевывает в лицо парня напротив, который, кажется, даже не обращает внимания на то, что его поливают грязью, - Как же ты меня бесишь, сука, ты представить не можешь! В ответ только чья-то слишком чувствительно настроенная сигнализация машины, которая своим "пиу-пиу-пиу" давит на нервы светловолосому парню, и его скулы сводит незаметной судорогой от напряжения. - Что ж ты, бля, молчишь?! - Юнги дергает Чонгука и рывком притягивает его к себе так, что их глаза встречаются, как бы этого не хотел младший, - Скажи, что я тебя бешу не меньше! Что ты меня ненавидишь! Ну же, малой, куда делся твой характер? - Юнги, не надо... - сипло выдавливает из себя Чон и пытается вырваться из крепкой хватки. - Что, киса припрятала свои коготки? - насмешливо-сахарный прищур заставляет вокалиста нервно дернуть плечами и протянуть руки к парню напротив, - Мне больше по душе, когда ты устраиваешь мне царапки. - Царапки, говоришь? - собрав волю в кулак, Чонгук также цепляется за свободную толстовку Юнги и с ядом отвечает на выпады, - Мне плохо, не трогай меня! Не трогай меня! НЕ ТРОГАЙ! - еще не высохшее после рыдания лицо снова почувствовало на себе соленую влагу, - Ты отвратителен! Ты... Ты... Мне от тебя блевать охота! - смакуя следующую гадость на своем языке, парень перестает понимать происходящее и, заикаясь от плача, кричит в истерике на всю улицу, не заботясь о жителях района, - Что ты от меня хочешь?! Что, блять?! Ебаный Мин Юнги, Ебаный Сахарок! Знаешь, что? - теперь Чонгук сам тащит репера за ворот и, отпустив его, выставляет перед ухмыляющимся лицом идеально сотворенный для этого жеста средний палец, - Пошел ты нахуй, психолог недоделанный, со своими ебанутыми методами профилактики! Мне от них дерьмовее, чем от своих и так дерьмовых мыслей! Аааааа! - он садится на корточки с рыдающий криком и ладонью утирает свое саднящнее от соли и ветра лицо. - А я считаю, что мои методы охуенны, - шипит Юнги, смотря на умывающегося, как кот, парня сверху вниз, после чего присаживается к Чонгуку и тихо говорит, - Ты за своей моральной болью даже не замечаешь, как я обрезаю все твои шипы, которые ты с таким упорством выращивал, а потом страдал. Медленно, конечно, но... - репер заглядывается на ночное небо, на котором некоторые звезды заперты маленькими тучами, потом переводит взгляд на уткнувшегося в свои коленки младшего - думаю, я на правильном пути. - Ножницы, которыми ты орудуешь, слишком острые, - приглушенно замечает Чонгук, не поднимая голову и всхлипывая, - Мне больно. Моему сердцу больно. - Если я потуплю их, я не смогу помочь тебе, - шуговская рука застывает в сантиметре от поникшей макушки макнэ и после колебания все же гладит волнистые от влажности волосы, - Ты же знаешь, одна боль забывается другой. - Бля, ну не, - Чонгук вскидывает голову и недовольно смотрит на хëна покрасневшими глазами, - чо-то меня не очень радует перспектива того, что ты будешь моей новой болью. Я не... - А кто сказал, что я буду болью? - удивленно вскидывает брови Юнги и перебивает одногруппника, - я же Сахар, Чонгук, я по определению не могу быть болью, - своей рукой блондин ласкает правое ушко того, кто сейчас шмыгает носом и иногда рвано вздыхает, как всегда происходит после долгого рыдания, - Я буду для тебя маленькой неприятностью. Как тебе? Ветер, ударяясь о края крыши, завывает и швыряет локоны одногруппников туда-сюда, отчего светловолосый парень свободной ладонью пытается выиграть поединок у невидимого противника, а второму, в принципе, плевать, и тот прижимается к теплой руке своего, так сказать, психотерапевта, у которого пиздец методика лечения, но зато милая шепелявость и уверенность в своей гениальности. И, черт возьми, это явно перевешивает. - А как мне? А мне охуенно! - разводит руками Чонгук, пфыкая при этом. По крайней мере страхи ненадолго отступили, а потребность спать дала о себе знать спустя практически неделю отсутствия. Может, Юнги и правда гений? Жестокий, конечно, но где-то там, глубоко в груди Чонгука он засел ну очень надолго, не собираясь отдавать ключи от своего пристанища. Да никто, кажется, и не просит.