Письма Алисы

Я никогда не видел ее такой: властной, полной страсти. Я не знал, кем был этот ее Арсений, но он сильно изменил ее, превратил из наивной девочки в женщину-хищницу, которая, похоже, всю жизнь прожила только письмами и мечтой обо мне. Годы сыграли с ней злую шутку, притупили воспоминания о предательстве. Годы многому научили и меня, они помогли раскаяться во всех ошибках. Теперь предстояло сделать самый главный выбор. — Прости, Алис, нет… Да и зачем? Давай дождемся своей остановки, сходим куда-нибудь и все обсудим? Как тебе идея выпить по кофе в каком-нибудь кафе? Что думаешь? — Т-тоесть… Ты не хочешь быть со мной? — она посмотрела на меня так, как не смотрел никто до этого. В ее глазах было столько отчаяния и боли, что я в суматохе стал думать, как утешить ее. И что ей так не понравилось? Я же предложил как лучше. Я не хотел просто ехать в бесконечность. — Хочу! — резко возразил я, но она только отпрянула. — Нет, не хочешь, я чувствую. Как не хотел тогда в лагере. Знаешь, что было со мной после твоего предательства? — ее голос стал сдавленным, едва слышимым. — Я столько лет жила с отвратительным человеком… Он обращался со мной, как с животным… Я столько вспоминала о тебе, пыталась забыть, но не смогла. А ты… Ты просто выбросил меня из памяти и не вспоминал до сегодняшнего дня. Почему это ты так резко захотел, а? Может, ты боишься? Признайся, Сема. А ведь она была права. И я не знал, что за чувство сейчас так настойчиво требовало меня спасти ее от самой себя. Уже поздно было бежать к Лене, поздно было врать про то, что я хочу навсегда остаться с ней и ехать в пустоту. Мне еще дорог был мой мир, дороги все те люди, что меня окружали. Только сейчас под пронзительным огненным взглядом я понял, как люблю жизнь, как дорого мне каждое прожитое мгновение. И то, что было с Алисой в лагере, и то, что было с Леной, и то, что меня ждало в будущем. Я набрал воздуха в легкие, ласково улыбнулся, и стал успокаивать Алису: — Да брось, Дваче… — Не называй меня так! — резко перебила она, но сейчас оголились все ее слабости. Передо мной уже сидела не хищница, а та самая пионерка из лагеря. — Я ничего не боюсь. Мы оба сильно изменились. И знаешь, можешь не прощать меня. Я заслужил то, что заслужил. Ты просто знай, благодаря тебе я вспомнил нечто важное, и теперь никогда не забуду. Если пообещаешь, что выберемся отсюда, то и я дам тебе одно обещание, которое ни за что не нарушу. Клянусь. Слова явно шокировали ее. Теперь она не выдавила и слова, хотя, казалось, готова порвать меня из-за накопившейся обиды, из-за того, что я и теперь не оправдал ее ожиданий. Она вздохнула, проронила давнюю фразу, еще из лагеря: — Ну что ты за человек такой, Персунов? — Какой есть, — весело ответил я. И почему стало так легко? Я вроде даже не попросил прощения, но наша беседа в пустоте казалась мне самым осязаемым и реальным событием за последние пару десятилетий. Почему? Я не знал, но подозревал, что скоро узнаю ответ. — Так что за обещание? — полюбопытствовала Алиса. — Если выберемся и наши пути рано или поздно вдруг опять разойдутся, то знай, не ты, а я буду писать тебе письма. Хотя… Они устарели. Сообщения в интернете. Ты главное скинь мне свою страницу. Она впервые не просто улыбнулась, а одарила меня таким теплом, что внутри все замерло. На маленьком клочке бумаги Алиса написала адрес, а потом робко протянула мне этот клочок. — Обещай, что будешь писать… В ушах раздался мерзкий звон. Автобус набрал такую скорость, что я решил, будто мы не едем, а летим. Из темноты он вынырнул в ослепительный свет. — Алиса! Алиса! Ты где?! — закричал я, не понимая, что происходит. Я ожидал, что сейчас мы выедем в город, что на сидениях будут сидеть люди, что я вернусь к Лене. Или будем только мы с Алисой. Пойдем в кафе, выпьем в кофе и все обсудим. Нам с ней отвели слишком мало времени. — Пульс есть! Он, похоже, приходит в себя! — донеслось как будто эхо из другого мира. Из белой пелены стали выплывать причудливые силуэты. — Дышите, дышите! Боже, не может быть! «Все лишь только сон во сне!» — прошептал мне кто-то на ухо, а потом я резко распахнул глаза, и точно голодающий пищу, стал жадно глотать воздух. Я пытался прийти в себя, понять где я и… Все никак не мог надышаться. По ушам резанул мерзкий писк, меня окружили белые фигуры и принялись громко восклицать, что такое невозможно. Правда что «такое» я так и не смог понять. — Сотрясение. Кома. Авария. Автобус, — доносились обрывки фраз то справа, то слева. Уже потом я понял, что эти белые фигуры — врачи. Я просил, чтобы мне объяснили, что произошло. Но все они — люди в халатах глядели на меня, как на ожившего мертвеца, боясь начать разговор. Только пожилой мужчина с морщинистым лицом дрожащей рукой достал смартфон и в спешке набрал номер: — Ало, Анатолий Геннадьевич? Он пришел в себя!

***

Я не знаю, сколько прошло времени. Мне так никто ничего не объяснил. Над правым ухом по-прежнему пищало какое-то назойливое устройство, на меня по-прежнему молчаливо пялилась кучка врачей. До этого они вроде проводили какие-то процедуры, что-то говорили, но я ловил себя на том, что так ничего и не понял. Или не хотел понимать. — Где я? — наконец у меня хватило сил выдавить из себя хоть что-то. В палату вошел человек маленького роста в белой рубашке. Я сразу узнал его маленькие глаза, внушительную лысину. Это ведь он психолог из моего затянувшегося сна. Интересно, кто он в жизни? Мой лечащий врач? Я все еще не желал верить в происходящее и надеялся, что это — самое безумное ответвление. — Не волнуйтесь. У вас скорее всего просто шок, — сказал он так холодно, что меня пробила дрожь. — Вы находитесь там, где нужно, в реанимации. Вы пробыли в коме ровно год. — Год?! — вырвалось у меня. Я все еще не мог поверить, что пережил два сна за раз. Что вся моя жизнь смогла уместиться в год. Что одно событие стало ее центром. Мне нужны были ответы, причем как можно скорее. Я должен был знать, что случилось, зачем жить теперь. Что с моими родными и близкими? Как они пережили это? Может, из-за меня они… — Да, и если на чистоту, мы не верили, что вы придете в себя. Ваша жена, Елена... — Анатолий Геннадьевич отвел взгляд. — Мы потом вернемся к этому. Не знаю, откуда у меня появились силы, но я, ощущая изматывающую боль и головокружение, поднялся с кушетки и дрожащей рукой притянул странного человека к себе. — Что моя жена? Не молчите! Что вы смотрите?! Анатолий Геннадьевич и окружившие меня, как будто апостолы умирающего ангела, врачи, молчали, склонив головы. Почему они знают, а я нет? Что произошло за этот год?! Мысленно я требовал ответов, но говорить сейчас стало невозможно, горло сдавил спазм. — Сейчас у вас есть только мы. Мы вас вылечим, — эта фраза прозвучала как приговор.

***

Я снова выпал. Может, на несколько суток, а может, недель. Они что-то капали мне, чем-то лечили. С каждым новым утром я умолял, чтобы ко мне привели Анатолия Геннадьевича, я хотел узнать ответы: что с Леной, что с Алисой? Что за автобус, что за авария? Что, в конце концов, с моей группой. Ради этого я покорно прошел курс реабилитации, делал все что скажут, лишь бы увидеть проклятого психолога, которому, похоже, одному было до меня дело. Лена так и не позвонила, не приехала в больницу, и я начинал подозревать, что с ней что-то стряслось. Я ошибался. В день, когда мне стало легче, в палату вошел тот, кого я так долго ждал, но сейчас уже отчаялся и просто глядел в потолок, пытаясь самостоятельно докопаться до истины. — Семен Семенович, собирайтесь, поедем ко мне. Врачи сказали, что вас выписывают. Анатолий Геннадьевич выглядел на удивление бодро. Даже в палату он вошел с добродушной улыбкой, как будто радуясь за меня, за то, что все обошлось. Мне вернули одежду: джинсы, рубашку, куртку, смартфон и какую-то бумажку. Мы молча переступили порог. Все осталось позади. На улице стояла ясная погода, хоть и было слишком холодно. Я опять вернулся в зиму, и с какой-то тоской смотрел на лежащие кругом сугробы, на пожилых людей, прогуливающихся под руки с родственниками. Теперь, когда нам никто не мешал, я снова задал вопрос, который вырвался у меня по пришествии в себя. — Что с Леной? Почему вы так странно говорили о ней? Что с моей группой? Анатолий Геннадьевич тяжело вздохнул, похлопал меня по плечу, и сказал только: — Вы приходите ко мне на прием, там все обсудим. После он зачем-то снова улыбнулся, хотя радости на его лице в помине не было. Теперь я отчетливо видел это. Он испытывал ко мне только сострадание, прочитать это было не сложно. По воле злой судьбы, мы вместе вышли за ворота, вместе тоскливо посмотрели на больницу и вместе вышли к остановке. Автобуса не пришлось долго ждать. Старый ЛИАЗ под номером «410», скрипя колесами по льду, подъехал к остановке. Мы зашли в салон с потоком людей, чему Анатолий Геннадьевич был ясно не рад, настойчиво советуя мне взять такси. — Что с Леной? Почему вы молчите?! Вы все? Куда мне идти? Домой? Я даже не знаю, что меня ждет. — Мы просто боялись, что вы не перенесете… — заговорил он умно, печально, выводя каждую фразу так, чтобы не ранить меня, хотя я давно желал услышать горькую правду, вместо сладкой лжи, которой был наполнен мой сон. — У Елены Павловны сейчас другой муж. Она первое время посещала вас, а потом… Потом врачи сказали, что шансы выйти из комы ничтожно малы. Автобус с громким выхлопом тронулся с места, но мне было легче поверить в то, что это разорвалось мое сердце. — Последний концерт и ваша новая песня стали провалом — ваша группа распалась. Вас навещала одна… — неохотно продолжал Анатолий Геннадьевич, — Алина. Вы в последнее время много пили, а я пытался помочь вам. Алина тоже. А еще вы постоянно говорили о предательстве и о письмах. Я боялся, что вы сошли с ума. Впрочем… После того провального концерта вы тоже напились. Вам звонила жена, вы не отвечали. Вы сели на автобус с незнакомкой, и… Он попал в аварию. Дальше вы все знаете. Голос психолога уже хрипел. То ли от простуды, то ли ему действительно было так тяжело говорить мне об этом. Не важно, ведь меня его слова не ранили. Я уже ничего не чувствовал. Только пустоту внутри в себя и полное безразличие ко всему, к этому белому мирку за окнами автобуса. Я закрыл глаза, и на мгновение представил, как еду в компании девушки… женщины с рыжими волосами. Как пытаюсь оправдать ошибку юности, как обещаю пойти в кафе и всю обсудить. Как сам верю, что смогу как волшебник исцелить ее боль взмахом волшебной палочки. А может, сидя тогда в автобусе, я просто хотел свести ситуацию на нет? Объяснить все, как есть, по-человечески попросить прощения у Алисы и вернуться к любящей жене? Продолжить жить. Ответа я так и не узнал, ведь потом случился сильный удар, раздались крики, в легкие забился запах крови и… Я оказался в лагере «Совенок» в первый раз. Я по-новой влюбился в Алису, по-новой и предал ее. Сон мучил меня, каждый раз завершаясь пустой квартирой, приемами у Анатолия Геннадьевича. На прощание он заставлял меня прожить все то, что Алиса, а потом… — Улица Пушкина, дом 22/8. Следующая остановка — Улица Правды дом 40. — сухо объявил диктор. — Вы заходите. Мы все обсудим, — скорбно повторил психолог на прощание. У него не осталось слов. — Мне нужно на улицу Правды. Я распрощался с ним и вышел на белую улицу. Пустую, холодную, заставленную домами-коробками. Добро пожаловать в жизнь!

***

Я стоял перед дверью под номером «404». Не зная зачем, я надавил на звонок. И еще… И еще… И еще… Точно Алиса когда-то. Потом, не в силах терпеть, я достал ключ и несколько раз провернул его в замочной скважине. Передо мной квартира заваленная письмами. Может, это очередной сон? Не похоже. Слишком все произошедшее правдоподобно. Почему я не выкинул эти письма? Почему не спился? А может, это мое будущее? Я не мог отрицать, что завтра соберу последние деньги и приду на прием к Анатолию Геннадьевичу… Я открыл пустой холодильник. Ну как пустой? Там еще оставалась бутылка водки. Я сделал глоток и прошептал про себя. — Попрошу сделать мне гипноз, уеду обратно в «Совенок» и переживу все в… — Я сбился со счета, и не мог сказать в какой раз. То ли на меня так повлиял алкоголь, то ли глубокое потрясение, но я еле дошел до своей комнаты, топча разбросанные по коридору письма Алисы. Наверное, они стали последней каплей. Их нашла Лена незадолго до последнего моего концерта. Подумать только, прошло столько лет, а я хранил эти проклятые гниющие бумажки… А она узнала о них, только когда стала собирать вещи. Мой сон твердил, что письма было три. Нет, писем было гораздо больше, просто Алиса сказала очень точно: я многое безжалостно выкинул из памяти. В глаза ударил свет монитора, я как будто прирос к креслу, не зная что делать, тупо пялясь на рабочий стол. За окном начало темнеть, метель разбушевалась так, что загремели окна и холод просочился в квартиру. И я писал, звонил, но никто из недавно близких мне людей так и не ответил, все забыли меня. А может… И вовсе похоронили, а потом хорошенько напились. К полуночи я уже лежал полутрупом в своей постели, и в как мне казалось последние минуты одинокого существования, фантазия нарисовала мне сон: Мы с Алисой стояли у моря. Алиса всегда мечтала о море. На ней рыжий купальник, кругом звучит музыка, и люди просто радуются новому дню. Мы бежим к прохладной воде, радуемся солнцу. А вечером на закате, клянемся друг другу в верности. Или просим прощения за прошлые обиды… Наивно, не правда ли? — Я прощаю тебя. Ты, главное, приезжай ко мне. Давай выпьем кофе, как ты хотел. Голос Алисы звучал эхом, и, скорее всего, я просто хотел слышать его, поэтому он так отчетливо звучал в чертогах разума. — Но куда? Я не знаю. — Давай я напишу тебе адрес на клочке бумаги… Я резко открыл глаза, и снова очутился в царстве писем. Клочок! Я быстро задышал и принялся вынимать все ненужное из карманов. Пальцы еще тряслись, роняли предметы, но мне было как-то без разницы. Они к моему изумлению зацепились за крохотную бумажку. Я достал ее и прочел адрес. Правда ли его мне дала Алиса тогда в автобусе или это была просто чья-то визитка, я не знал. Была велика вероятность, что адрес просто оставил какой-то продюсер или фанат на том последнем концерте. Но я ни за что не усну не проверив. Я загорелся целью, во что бы то ни стало найти Алису здесь, а не выловить в очередном сне. Теперь для меня не было преград. У каждой истории есть начало и конец. У каждой истории есть канва, синопсис, содержание, ключевые моменты, прологи и эпилоги. И нет такой книги, в которой при каждом новом прочтении не открывалось бы вещи, на которые раньше не обращал внимания. У каждой истории есть начало и конец. Почти у каждой…