Take me away

So far from who I was from who I love from who I want to be. ...And if you take my hand Please, pull me from the dark And show me the hope again… Olafur Arnalds – So far

      Может быть, дело было лишь в том, что он встретил её много позже, когда в эпицентре его убийственно долгой жизни уже вспыхнуло, взорвалось сверхновой и померкло больным светом солнце, на которое он теперь не мог смотреть, и от которого был не в силах отойти. В этом – случайностях, ситуационном обрамлении – а не в ней самой, равнодушно вошедшей в его жизнь, как в давно привычные обжитые комнаты, уже взрослой, самоуверенной женщиной, хищно-загадочной, с острыми резцами, мелово поблескивающими в её улыбке за мякотью приподнимавшихся губ, двусмысленно и нагло.       И всё это вместе внезапно оказалось ошарашивающим, непривычным и категорично-отталкивающим. Да и ей самой тоже не нужен был романтик с тенью чужой любви на лице, о чём она обстоятельно заявила в первую же встречу. Как не нужен был и защитник, держащий за руку и направляющий бег. Она и так знает, куда и когда стоит бежать.       В любом случае, это не важно. Сердца выстучали четыре буквы – по два удара на каждую – и бескомпромиссно остались на них, бетонно и недвижимо отказавшись что-либо менять. Впору, если бы не было так тошно, и не сводила судорогой невозвратность, подивиться памяти и педантичной злорадности всезнающей вселенной.       Доктор открывает глаза и в полутьме, разбавленной бледным синеватым светом от стен, вглядывается в лицо спящей напротив женщины. Жёсткая проволока жёлтых волос распалась кольцами по простыни и подушке. Ему мучительно хочется протянуть руки и лепить её, пока кожа не станет мягкой, как воск, а лицо под пальцами не изменится до неузнаваемости; сгладить скулы, ногтями изменить разрез глаз, расчертить веки чёрными ресницами, трепетно вылепить нежные губы, сгладить неровности, убрать следы и жадно вглядываться в получившийся её образ.       Она совершенна. В любом теле. Но как побороть собственную пробившую бы до самых костей дрожь, когда бы с её лица глянули вдруг совершенно чужие глаза? Доктор убирает свою правую ладонь, безвольно лежащую между ними, под щёку, такую же мраморно-холодную, как и пальцы.       И, словно от его не в меру тяжёлого, неприкрытого взгляда, ресницы новоиспечённой жены трепещут, она кошачьи приподнимает веки, радужки под которым неприятно оказываются не солнечно-терракотовыми, а холодной прозрачной зеленью.       - Привет, сладенький, - сонно шепчет Ривер, потянувшись за поцелуем.

***

      Она стала его личной пыточной камерой с самого первого шага, корнями ушедшего куда-то вглубь. Все тщательно подобранные инструменты – щипцы взглядов, таких плоских и многозначительных одновременно, цвет волос, неуловимо и не похоже вызывавший в памяти другие, тонко вырезанные светом, родные и далёкие черты; затягивающая, рассчитанная до мелочей загадочность; предопределённость знания будущего – всё это было призвано сдирать с него кожу: капризно, играючи и абсолютно безжалостно. Клочок за клочком, от встречи к встрече она по-кошачьи играла с ним, изворачивалась и дразнила недосказанностями, наслаждалась его кипящим взглядом, не умея правильно определить причину этой неистовой температуры. Мысленно она восторженно танцевала на очередном его мёртвом вопросе, провалившемся и оставшемся без ответа. То самое чувство, тот самый мужчина.       Вокруг них всё стремительно сплелось и затянулось отвратительной бесшовной петлёй.       Когда ухо тронули знакомые звуки имени – это было... непередаваемо. Услышь Доктор его от какого-нибудь случайного снокраба – прояви тот внезапно способности к разговору – он бы и то не удивился. Не примёрз бы к полу подошвенными языками кед такого весёлого красного цвета. Не согнулся бы внутренне, когда первая буква с мощностью огненного шара ударила в солнечное сплетение, откуда постепенными вкрадчивыми волнами расползлась почти ласковая боль.       Имя – сокровенно и лично, черта того последнего рубежа, после которого двое становятся единым целым. Что у него может быть единого с этой незнакомой женщиной с влажными глазами, как у безвинно побитой собаки? Потом она больше ни разу так на него не посмотрит, а сейчас ему хочется сжать пальцы в кулаки до надрывного хруста, чтобы лопнули сухожилия и обнажились кости, обглоданные горем до блеска. Чёрт возьми, кем он однажды будет? Кем надо стать, чтобы обесценить самое яркое, самое горькое и лучшее, что с ним было?       Заочная лютая ненависть к себе будущему постепенно перетечёт в настоящее, извратившись до осточертелого, усталого отвращения, привычного, как застарелая зубная боль.       Болело в груди, болели изжаленные мысли, болели ноги, которым надоело бежать в никуда и рот – от слишком частых улыбок. Но, честно, долгое время он был уверен, нет, ожесточённо надеялся, что всё, что она плетёт, есть не что иное, как тонкая, изощрённая, тщательно выверенная ложь. Того, о чём она говорила, могло вообще не существовать, могло же, да?

***

...Доктор обошёл консоль, рассеянно вытирая рот и щёку рукавом пиджака. Никогда нельзя быть уверенным, оставит ли она на память подарок в виде красноватого помадного ожога. Щеголять с этим как с орденом, он не собирался; а единственное, чего он желал сейчас – замутнённый чужим дыханием – убраться подальше от всех.       - Давай же, Старушка, полетели? Давно мы никуда не летали просто так, просто так и одни, могу поделиться мороженым! – скороговоркой произнёс он, нервно взбалтывая воздух подвижностью пальцев. – Куда угодно, Планета Шляп или Летающий цирк, тебе там понравилось в прошлый раз, я же знаю. Или нет, стой! Я знаю, что тебе будет интересно – Мольнесекадеравигльная туманность, - Доктор остановился, донельзя довольный удачной находкой; крутанувшись вокруг своей оси, он с размаху двинул рычаг вниз.       - Между прочим, там единственные по эту сторону космические телетрансляции, идеальная проекция на пространство, превосходная видимость из любого даже самого грязного окна любого корабля...       Ротор в ответ понимающе гудит, ласково поцеловав его в лоб синеватым светом. ТАРДИС слишком хорошо, до самых тёмных глубин, изучила своего похитителя. И из любого закоулка вселенной, куда Доктор забивался, чтобы в одиночестве побаюкать растерзанную и криво сшитую заново душу, с материнским состраданием возвращала его в шумный человеческий Лондон, едва переступивший грань второго тысячелетия – прийти в себя и побыть собой. Старушка осталась единственной, чью заботу Тайм Лорд теперь не отвергал; а так же единственной, кого он сам ни разу не подводил. А это уже на многое накладывает определённый отпечаток.       Синяя будка снималась с места, и распахивала двери в март. Апрель. Июнь. Декабрь. Годы и месяцы пересчитаны, дни тщательно изучены, протёрты взглядами почти до дыр, зацелованный робким дыханием воздух вибрирует от осторожных шагов. Не выдать бы себя чем-нибудь, не встретиться случайно глазами с предыдущими и будущими его Я, так же, как и он, проводившими здесь дни.       ...Только рано или поздно всё равно приходилось возвращаться обратно в свой поток времени. Всегда, как и с любых каникул – чтобы со скрипом и скрежетом вставить себя обратно в неутомимый равнодушный механизм; вживить, словно вирус в отлаженную систему, поставив ноги в свои же оставленные следы, и смотреть вперёд, и готовить новые спектакли. В конце концов, ведь он всю ломаную череду своих жизней провёл среди обитателей Земли – из них всегда вытачивались самые лучшие куклы.       Его тянуло к оставленным занятным людям с той же неослабевающей силой, с какой по тем же причинам отталкивало. Без них – таких забавных и невозможных – было до скрежета непривычно. Доктору нравились распахнутые космическим изумлением глаза и звонкое чувство восторга, которое он – такой умный и неотразимый, с шикарной бабочкой – вызывал в обывательских душах благосклонно взятых на борт человечков. В мотыльковых нервных руках его средоточились тонкие золотые нити, концы которых как бы случайно оказывались намертво приваренными к ногам и рукам занимающих гостевые комнаты людей. Стоило слегка натянуть одну, как это мгновенно давало результат: фигурки плясали, было весело. Целые спектакли разыгрывались им на сине-звёздных досках самой большой из всех возможных сцен. Огни рампы световыми кляксами выхватывали из мрака то хмуро сведённые брови, то искажённую страхом маску, то ломаную височную линию, распахнутый криком провал рта, томный взгляд, улыбку, солёные брызги, ребристый смехом нос, выдвинутый подбородок... В отличие от деревянных кукол, его фигурки обладали фантастической пластичностью лиц и тел. И покорно ждали, пока он закончит со своими неведомыми делами, чтобы снова танцевать, с готовностью отбивая заданный ритм.       ...Словом, выбора, в общем-то, и не было. Доктор тряс потяжелевшей головой, бегал кругом консоли, вскакивал и снова садился в продавленное кресло, тёр уставшие тусклые глаза руками и возвращался, заново надевая и сращивая с кожей привычную улыбку.       - Понды! Понд раз и Понд два!       - Но я же...       - Доктор! Что ты успел натворить без нас?       Хихикающий и нервный, он смотрел на их радость, взвешивал и разглядывал её, отстранённо, оценивающе – всегда полезно знать настроения в своей труппе.       - Клара! Многому научила?       - Нет. А ты научился чему-нибудь?       - Абсолютно ничему.       Их зависимость ощущалась в воздухе, Доктор пробовал её на вкус, добавляя коктейлю пикантную ноту собственной безответности: он появлялся когда хотел и исчезал так же, каждое появление перемежая месяцами шатания в одиночестве по одному ему известным маршрутам. Когда же собственное общество вставало поперёк горла, он вводил дату и катался проведать спутников, никогда наперёд не зная, встретит ли среди них обманчиво ясную улыбку, сладкую ложь и завлекающие кошачьи глаза. Она ведь тоже была себе на уме. Сама себе кошка, которая гуляет только по выгодным ей путям, вклиниваясь в события по собственному усмотрению.       С кем с кем, а с ней Доктор не церемонится. Не совсем кукла, не совсем человек, по-прежнему в ореоле хищной загадочности, словно в сильном многоцветном запахе духов. Слишком назойливом, чтобы быть приятным.       - Где тебя черти носили?! – хрипит он, когда её небрежностью оказывается в самой кульминации загублен великолепный, грандиозный спектакль. Без лишний скромности, один из лучших, что когда-либо видела сцена.       Его сведённое яростью лицо против её дважды подчёркнутой невозмутимости. Одновременно и выше и ниже на голову, что тоже не назовёшь приятным ощущением. Разве что по сравнению. И как же она любит постоянно подчёркивать свой никому доподлинно не ведомый, липовый особый статус, словно не желая давать даже такой возможности улизнуть. Любовь моя, жена, муж, брак...       Каждый раз в ответ ему хочется наорать. Схватить запястья, приблизить к ней лицо и брызгать слюной, выплёвывая что-то такое неопределённое, дикое и злобное, и трясти её, как тряпичную куклу, чтобы обломать хрустящее мятно-небрежное упрямство, сколоть искривлённые края, заставить, наконец, пожалеть... Себя, его, их такую до ужаса театральную, размеченную нитями ремарок жизнь. Заставить признаться, что всё, что будет в будущем – только её выдумки, рождённые в её безумной проволочноволосой голове и необязательные для явления миру.       Он бы, конечно, простил её. Простил и навеки запер в тюрьме строгого режима (при необходимости бы даже хорошенько заплатив тюремщикам), чтобы больше не путалась под ногами.       - Не смешно, Ривер, реальность под серьёзной угрозой.       Но, кажется, эта сладковатая ложь – что-то весомое, и чем быстрее он бежит от неё, тем быстрее она настигает, оплетает ноги, затхлостью залепляет рот, и в итоге всё равно приволакивает к песчаным глыбам в пустыне, где они продолжают свой бесконечный переброс словами.       - Мне нравится то, что вы сделали с пирамидой! Как вам удалось это повернуть?       - Галлюциногенная помада. Отлично сработала на Кеннеди, и Клеопатра была совсем пустячком.       - Я так и думал.       Ах, эта свадьба... Нелепо-смазанная, нелогичная фантасмагория, произошедшая на вершине пирамиды, возвышавшейся в центре потоков никогда не существовавшего пласта времени, оглашённая их криками «Я не хочу тебя убивать!», «А я не хочу на тебе жениться!». И он был твёрдо уверен в своих словах: зелёная, с привкусом электричества смерть, врученная этой женщиной, была бы достойным завершением его безумного и такого же нелепого тысячелетнего бега. Спешите видеть – Тайм Лорд умирает от руки получеловека, выращенного специально для этой цели!       - Существует множество теорий о нас с тобой...       - Глупые сплетни, - цедит он вскользь её невозмутимой, затянутой в чёрную кожу фигуре.       - Я – та, на ком ты женишься, или та, кто тебя убьёт, - клейкая сладость низковатого голоса обманчиво безопасна.       - Вот ведь незадача.       Аварийный маяк – стекловидная пирамидка с прозрачным кристаллом на острие – это почти умилительно. Доктор не отказывает себе в удовольствии мимоходом бросить едкое «Мне стыдно за тебя», просто чтобы посмотреть, как дрогнут и на миг восково оплывут черты её всегда уверенного лица. Что ж, доброта и терпение давно уже не входят в число его добродетелей.       «Любим многими, и никем так сильно, как мной». От этой фразы в лоскуты режет слух. Каждое слово по отдельности абсолютно нормально, но вместе они нехорошо залепляют уши фальшивой, перевранной до неузнаваемости мелодией. Доктор отшатывается, словно от хлёсткой пощечины, почти физически ощущая, как болезненно пульсирует ничем не задетая кожа.       - Я буду страдать, - бескомпромиссно добавляет Ривер, обрушив на его лицо ещё один призрачный удар.       - Больше, чем любое живое существо во вселенной?! – Доктор почти кричит. Хриплая ярость мутно бродит внутри, за тонкой корочкой лица, пока он меряет квадратную площадку заплетающимися ногами.       Почему, почему надо быть такой?!.. Почему, за что – она?       Он не собирается играть в эту её новую игру, и всё-таки, до скрежета сжав зубы, словно желая сточить их друг об друга – заменив ввинчивающуюся в сердцевину боль душевную на физическую, - рвёт с шеи ленту бабочки, не сводя жёсткого, острого взгляда с побледневшего лица напротив.       - Скажи это... – негромким, металлически-командным голосом, даже не пытаясь как-то маскировать тот факт, что это именно команда, - мать невесты.       «Согласна, и с радостью отдаю» – как легко управлять этими людьми, всегда готовыми по его велению сказать какую угодно чушь.       Спасение мира – это ведь такая большая, светлая и благородная цель. Цель оправдывает средства? Средства стоят цели? Косоугольная неправильность происходящего скребёт язык, и неужели это – то единственное, что он заслужил? Мысли на всех пяти миллиардах языков проносятся отрывисто и редко. И надо, надо просто скорей с этим покончить. Изгнать из просматриваемой памяти. Поместить в дальний отсек, куда переплавляется всё неудобное, где по стенам висят зеркала, и в каждом отражается только он, с обнажённой донельзя душой, расцарапанными сердцами – под ногтями запеклась сухая бурая кровь...       «Можешь поцеловать невесту».       Прости. Прости меня... – едва слышно захлёбывается под рёбрами яростно сдавливающая безнадёжность, когда внезапно ослабевает до красноты затянутая на руке ткань, и так близко оказываются прозрачно-зелёные в белёсых отсветах радужки.       I'm so, so sorry... – тает неосязаемый след над обваливающимися внутрь себя минутами.       Чужие шершавые губы жадно ощупывают его собственные, оставляя там раскалённое виной – его – и песчаной пылью клеймо.       Единственное, что Доктор способен сейчас сказать со всей определённостью, его единственный истинный свадебный обет: она никогда не станет тобой. Никогда.       Он не берёт Ривер за руку, это что-то неправильное, неестественное и ненужное, её ладонь, до странности чужая, инородная, уродливо не хочет укладываться в его. Всё равно как пытаться заведомо не тем ключом попасть в замочную скважину. Запястья, и ладони, и пальцы, как и весь он целиком, от чёлки до кончиков ботинок – для других, доверчивых, потерянных рук, прикосновений которых он никогда не знал и – будь честен хоть сам с собой, Доктор! – едва ли узнает.       Ты – не она. Никогда не была и не будешь ею. Никто из вас её не заменит. И не пытайтесь. И не играйте со мной в игры. Ни за что, даже не думайте, что способны на это.       Слышите?       Слышите?!       Фигурки покорно кивают головами. Все, кроме одной, в дальнем углу. Этой вообще чертовски сложно что-либо объяснить, особенно сейчас – добившейся, выждавшей, подарившей, наконец, себе свой вожделенный пьедестал.