Пусть всегда будет... Мин

      Минсоку не снились кошмары. Липкими, жуткими, удушающими, не отпускающими они приходили к Чондэ: тёмные фигуры на периферии зрения, звуки ударов, треск шокера, вскрики и мучительные стоны… Черты Мина до неузнаваемости искажались болью, он бился в агонии, и смотреть на это было невыносимо. Как и невозможно было закрыть во сне глаза.       Чанёль не позволил ему тогда увидеть ту страшную запись. И правильно сделал —  Чондэ хватило того, что он успел услышать. Крис поклялся, что уничтожил флешку, и Чен ему верил: сонбэ не способен был его обмануть. Чондэ не хотелось бы, чтобы эта запись прилагалась к профайлу Минсока где-то в архивах Отдела. Но оперативник слишком хорошо представлял, как происходили допросы и пытки, и это знание играло с ним злую шутку. Он просыпался в холодном поту с заходящимся в сильном биении сердцем, мокрым от слёз лицом, дугообразными вмятинами от ногтей на ладонях и чувством невосполнимой утраты. Широко распахивал глаза, реальностью отгораживаясь от кошмара.       …А Минсок мирно спал под боком, и, отдышавшись, Чондэ подгребал его к себе вплотную, каждой клеточкой ощущая присутствие донсена и сонное тепло его расслабленного тела. Дыхание Мина было настолько тихим, что даже в такой близи Чен невольно прислушивался, легонько целуя его плечо через футболку. Пережитое только что отчаяние всё ещё жило в нём. Жило, пропитав собой каждое мгновение ушедшего сна.       Чондэ холодел при мысли о том, чего пришлось пережить его парню. Мина довели до последней черты, и счет его жизни тогда шёл уже на минуты. И жутко было представить, что по стечению не зависимых от него обстоятельств Чен мог бы не успеть и найти любимого уже бездыханным. Страшно было подумать о том, что если бы он навсегда остался без Минсока. Мир бы сделался плоским и чёрно-серым, Чондэ перестал бы жить сам, выпотрошенной оболочкой остался бы существовать только ради родителей, не желая им подобной участи.       Ещё когда Минсок находился под пристальным наблюдением врачей, Чондэ просеял в интернете множество информации, освежая знания о жертвах насилия и изнасилования, и первое время тревожно искал в Мине признаки последствий, оправданно опасаясь, что душевная травма окажется сильнее физических. Но в этом отношении парень проявил поистине потрясающую силу духа. А вот психологическую травму получил как раз Чондэ, держа на руках своего умирающего донсена.       Мин на удивление быстро поправился и окреп. Молодой организм справлялся на ура, и все кости срослись как надо. Пресекая возможные возражения, оперативник сам забрал все вещи из его квартиры и перевёз к себе, поставив парня перед фактом, что отныне тот будет жить с ним. За время пребывания в клинике Минсок очаровал весь персонал, как женский, так и мужской, и проводить его пришли все, кто был свободен в тот час.       Мин быстро освоился на новом месте. Провожал Чен-Чена на задания и встречал, а хён каждую свободную минуту прозванивал, как у него дела. В отделе ему дали бессрочный отпуск, но без дела сидеть он не хотел — брал работу на дом. Занимался на домашних тренажёрах, восстанавливая прежнюю форму, и со временем нарастил какой-никакой мышечный каркас. Он не стал затворником, не боялся ходить по улицам, встречался с друзьями, пытался жить прежней жизнью — и это у него очень даже хорошо получалось. Но Чондэ трезво понимал, что донсен не каменный. Он переживает. Но старается держаться. Ради себя. Ради Чондэ. Ради них обоих. Мин никогда ничего не рассказывал, да и у мужчины не повернулся бы язык расспрашивать. Чондэ лишь надеялся, что сумеет вытравить, вылюбить из него эти тяжёлые воспоминания. Заботой, лаской, нежностью изгнать призраков прошлого. Он видел, как прошедшие события изменили Мина: тот словно резко повзрослел, стал молчаливее и задумчивее, мальчишечий задор уже не сверкал в его глазах — и любящее сердце обливалось кровью. Донсен немного отрастил волосы и кардинально поменял цвет на чёрный. И больше не спал нагишом. И Чондэ был лишён возможности созерцать его обнажённым по утрам.       Как оказалось, не всё прошло так бесследно, как хотелось бы: спустя некоторое время Чондэ понял, что Мин боится близости. Нет, он не вздрагивал от прикосновений, не отталкивал, наоборот — желал оказаться в объятиях крепких рук, создающих ощущение приятной оберегающей тесноты, подставлял лицо для лёгких поцелуев, позволял повторять губами изгибы бровей, скул, подбородка, маленьких ушек, прикусывать бархатистые мочки… но никогда не отвечал и каждый раз заметно напрягался, если Чен давал понять, что хочет чего-то большего. Чондэ не настаивал, деликатно — чтобы не обидеть — оставлял в покое, понимая, что должно пройти какое-то время, терпеливо ожидая, когда Мину захочется этого большего и он сделает первый шаг.       За свои злодеяния ублюдки поплатились жизнями и уже не топтали землю, а шрамы Мина остались. Чондэ вдруг пришло в голову, что, возможно, его парень стесняется этих памятных следов. Он отыскал опытного хирурга, специализирующегося на удалении шрамов, вник в новаторскую технологию, проверил отзывы и рекомендации. А потом долго подыскивал слова, чтобы поговорить с Мином на болезненную тему и уговорить его изничтожить отметины, что мешали им жить. Чондэ не поскупился на оплату, и теперь донсена «украшали» лишь незаметные тоненькие косметические шрамики, которые быстро стали почти неразличимы с остальным цветом кожи, ведь всё заживало на Мине как на собаке.       Прошло уже полгода, и Чондэ задавался вопросом — много это или мало? Как вообще определить эти сроки восстановления? Они спали на одной кровати, но естественной физиологической утренней эрекции Минсока старший никогда не замечал. Понимал всю несостоятельность надуманных мыслей о том, что врачи чего-то утаили от него, что где-то там подонки что-то повредили Мину, что-то тонко организованное… и он всё-таки остался непоправимо покалеченным. Но, скорее, это была чисто психологическая проблема: после группового изнасилования либидо парня находилось в глубоком ауте и всё никак не могло вернуться к хозяину, и это проецировалось на физическое состояние организма.       Чондэ тщетно пытался самостоятельно найти выход из этой их интимной проблемы, точно зная, что Мину категорически не понравится предложение сделать визит к психологу. Сам же он железно держал свою недовольно тлеющую похоть в узде и мог ждать своего парня сколько угодно долго, не разрешая себе даже думать о плотских желаниях без участия Минсока. Вот только придушенная природа всё настойчивее напоминала о себе: физическое напряжение возрастало, и здоровое тело молодого мужчины жаждало прикосновений и требовало разрядки. Добровольное воздержание давило на мозги, и Чондэ преследовал образ Мина, когда тот первый раз лежал перед ним во всей ослепительности своей наготы, стройный, как юный бог, с гладкой сияющей кожей, которую так и хотелось покрыть поцелуями. Он смущался откровенного восхищения на лице Чондэ и прикрывался руками, мужчина отводил их, любуясь обычно спрятанными от взгляда участками тела, и Мин закрывал ладошками пылающее лицо…       Чондэ сорвался лишь однажды, когда стало совсем невмоготу — позорно передёрнул в ванной, под шум воды выстанывая на пике имя любимого. Быстрый оргазм немного снял напряжение, но был всего лишь жалким подобием того, что Чондэ испытывал раньше, когда такой отзывчивый, такой крышесносный в своей откровенности Мин отдавался ему всем своим существом.

***

      Чондэ взлетел по лестнице, окрылённый перспективой пары-тройки свободных дней, которые он проведёт только со своим любимым человечком. Закрыл дверь, оставляя за спиной аномально тёплый в этом году декабрь, бросил пакет с продуктами у входа, ключи — на полку.       — Я дома!       Скинул обувь. Не раздеваясь — так хотелось побыстрее увидеть Мина, — прошёл в гостиную… и застыл на пороге: Минсок стоял, одетый лишь в рубашку своего парня, слишком длинную и просторную для него, застёгнутую только на нижние пуговицы, и своими изумительными, волшебными, чудесными глазами смотрел так, что Чондэ буквально физически ощутил необычную тональность его настроения. Голодный взгляд без спроса примагнитился к обнажённой полоске кожи на груди, сдвинулся вниз — к притягательно голым бёдрам.       — Чен… — в тихом всплеске любимого голоса различилось… желание?       Мин набрал побольше воздуха… и задохнулся в попытке сказать хоть что-нибудь ещё. Его взгляд скользнул по лицу оперативника и красноречиво остановился на губах. Чондэ тяжело сглотнул: так давно ждал этого момента, что теперь, когда он, наконец, наступил, не мог в него поверить. Слабея от ожидания — что будет дальше? — предощущая невесомость белой ткани Чен двинулся навстречу. Минсок встретил его на полпути — и внешний мир померк, объём комнаты схлопнулся до размеров личного пространства и завернулся в кокон безвременья.       Мин потянулся, такой ранимый и уязвимый сейчас, едва коснулся губ хёна своими, словно лишь для того, чтобы ощутить тепло, ответную реакцию. Этот невесомый, неуверенный, пьянящий недопоцелуй заменил мужчине невысказанные слова.       В волнительном предчувствии всё существо Чондэ откликнулось на этот робкий чувственный призыв, он с готовностью раскрылся Мину, целиком отдаваясь разгорающемуся огню нежности и страсти, ощущая вместе с прикосновением палитру его переживаний и чувств. Скользнул Минсоку под рубашку и прикоснулся к совершенному изгибу спины; пальцы второй руки погрузились в приятную густоту волос на затылке. Крепче припал к живительному источнику губ, прихватывал упругие розовые лепестки, пробовал на вкус, пил дыхание и не мог напиться. Тонкий аромат кожи кружил голову, внизу живота потяжелело, биение собственного сердца оглушало Чондэ. Мин же отвечал всё увереннее: беспорядочно гладил волосы, шею, плечи; в нём пробуждался почти забытый вихрь нарастающего желания слиться в единое целое. Прикосновения делались всё сильнее, всё требовательнее, всё горячее… Тело Мина всё вспомнило само, и бедром мужчина ощутил его возбуждение. Не размыкая объятий, они осели на пол.       Парня потрясывала мелкая нервная дрожь. «Он не пожалеет, не пожалеет», — пообещал себе Чондэ, медленно, боясь поспешить, расстегивая последние пуговицы. Мин повёл плечами, легким движением позволяя рубашке соскользнуть вниз. Стянул с Чондэ куртку… и внезапно обессилил. Чен подхватил его с пола и перенёс в спальню. Опустил на широкую кровать, скользнул рукой под арку поясницы, приподнимая, чтобы подвинуть удобнее на ложе, — и поплыл от всего его вида: запрокинутой головы, ярких приоткрытых губ, кадыка, ключиц, раскинутых рук...       Почти не прерывая тактильного контакта, снял с себя оставшуюся одежду и закинул куда-то за спину. Испытывая невероятное блаженство от прикосновений к тёплой мягкой коже, прошёлся твёрдыми ладонями по груди, плечам, сгибам локтей, слегка подкачанному животу, сдвинулся к бокам, опустился к упругим половинкам. Мужчина наизусть знал расположение каждого шрамика, эти неровности под пальцами отзывались горечью, и Чондэ старался их обходить. Бёдра, колени, икры, губами по щиколотке — ничто не осталось без внимания. Мин подставлялся, жмурился в сладкой истоме и рвано дышал через раз: и без того чувствительная кожа становилась сплошной эрогенной зоной в эти моменты.       Чондэ подцепил резинку, потянул вниз и избавил их обоих от последней преграды в виде лоскута трикотажного полотна.       Красивый. Какой же красивый. От кончиков ногтей на ногах до уникального разреза глаз. И даже член красивый: пропорциональный, аккуратный, с ровными венками, чётко проступающей под шелковой кожей головкой и прозрачной росинкой на уже немного приоткрытой вершине. Чондэ наклонился и, оттянув ещё чуть ниже крайнюю плоть, слизнул эту росинку, влажно пройдясь языком по тонкой кожице щелки — Мин вздрогнул и выдал первый, томный, такой долгожданный стон.       Мужчина оставил несколько поцелуев над линией аккуратно подстриженного лобка, упёрся ладонью Мину в бедро и, немного отодвинув ногу в сторону, прошёлся по нежной коже паховой складки. Потёрся носом о выступающую тазовую косточку, переместился поцелуями по торсу, лизнул бусинку возбуждённого прикосновениями соска. Затуманенным взглядом Мин следил за его действиями из-под подрагивающих ресниц.       — Прости. Я быстро, ладно?       Не дожидаясь ответа от разнеженного парня, Чондэ метнулся в ванную. В душе он был всего час назад после прохождения полигона, но вот руки помыть стоило — всё-таки он с улицы (да, у него на этом пунктик, особенно когда эти пальцы совсем скоро окажутся внутри донсена). Сунув руки под воду, упёрся бездумно-пристальным взглядом в собственное отражение, вскользь отмечая всё ещё присутствующее на лице ошеломление важностью момента. Встряхнул головой, прогоняя свой слегка безумный взгляд — не хватало ещё в такой момент чем-то неподходящим Мина смутить… Распахнул створки зеркального шкафчика и нашёл в уголке тюбик с лубрикантом — тот дождался-таки своего часа. Влажные салфетки тоже не помешают. Презерватив… не в этот раз. Презервативами они с Мином пользовались не всегда, а сегодня, Чондэ уверен, Мин подготовился не только морально.       Доставить удовольствие своему персональному солнышку Чондэ умел. Согревая щедрую порцию геля на пальцах, отвлекая классным минетом, легонько прикоснулся к нежному входу в желанное тело, который скоро сделает их едиными, огладил тоненькие складочки. Захваченный забытыми ощущениями обхаживающего головку языка, Мин и не заметил, как Чондэ, слегка надавив, проник в него на одну фалангу среднего, коротко подстриженного пальца. Одновременно с проскользнувшей в расслабленное горло головкой Чондэ ввел палец дальше, осторожно начиная поглаживать внутри, разогревая неподатливые мышцы, морально готовый ощутить следы разрывов или швов. Но эластичные стенки оказались гладкими, без каких бы то ни было последствий былого жестокого насилия. Чондэ нашёл и легонько помассировал чуть разбуженный, начинающий набухать от приливающей крови бугорок простаты.       — Ах!.. Умм…       Мин пережил первую вспышку удовольствия уже другого рода, и Чондэ продолжил, осторожно и неторопливо подготавливая его для своих размеров, время от времени возвращаясь к чувствительному местечку, отвлекая парня от неприятных ощущений. Увлёкся этим процессом сам и с минетом и внутренним массажем переусердствовал: слишком соскучился. Мин захлебнулся чересчур яркими с непривычки ощущениями, заметался, приоткрыв в немом стоне рот, заелозил пятками по кровати и чуть было не улетел в Гонконг раньше времени.       «Чёрт, так не пойдёт», — отстраняясь и мысленно проклиная самого себя, Чондэ обхватил поджавшиеся яички Мина и быстро, но осторожно оттянул, заставляя того судорожно вздохнуть.       Чондэ понимает, что растянул недостаточно: оперированный Минсок слишком узкий, будто девственник, а физического акта любви, что делает её такой осязаемой, не было так давно… Но парень уже весь горит и плавит взглядом. Думая только о его благополучии и удовольствии, мужчина всерьёз сомневается в безболезненности своих дальнейших действий. Он отчаянно не хочет сделать Мину больно. Возможно, Мин когда-нибудь и захочет толику боли, но определённо не сейчас.       Последним приготовлением Чондэ обхватил свой изнывающий, налитый силой и прижавшийся к животу ствол и парой движений размазал по нему гель. Огладил шелковые бёдра донсена, подхватил под коленями и придвинул поближе…       Господи, как в первый раз… От волнения пересыхало во рту, сдавливало горло и перехватывало дыхание. Внимательно вглядываясь в любимые черты, мужчина плавно качнулся в упругую тесноту, начиная заполнять собой — затаивший дыхание Мин вдруг всхлипнул, вцепился в предплечья, теряя возбуждение, и Чондэ незамедлительно остановился, готовый всё прекратить по первому же слову, по первой же негативной эмоциональной реакции или намёке на боль. Но Минсок за крепкую шею притянул его к себе, отдаваясь во власть сильного и гибкого тела партнёра, отчаянным взглядом и срывающимся шёпотом умоляя продолжать:       — Н-нет… ну же! Хочу тебя…       И Чондэ продолжил — под гулкое биение собственного сердца в груди, переставая дышать от первых ощущений внутри горячего тела, постепенно продвигаясь глубже, давая привыкнуть Мину к себе, а себе — к слишком узкому входу: донсен сжимает почти до боли.       Внутри Мина невыразимо хорошо, настолько, что кружится голова: тугое колечко сильно обхватило ствол, а ощущение плотно обхватывающих головку эластичных стенок, что нехотя расходятся под её ласковым напором, медленно начало сводить с ума…       Чондэ любил Мина долго, медленно, трепетно, так, как тому всегда нравилось. Сразу найдя нужный угол проникновения, неторопливо и размеренно толкался, остро ощущая скользящие прикосновения кожи к коже, шелка к шелку. Подаваясь навстречу извечному ритму глубоких, протяжных движений, Минсок изгибался, отзываясь на страсть Чондэ всем телом… и начиная звучать — неосознанно, так же протяжно и сладко, не стоном — именем, двойным кликом, сердечным ритмом:       — Чен-Чен… Чен-Чеен, — рефреном к каждому новому толчку мелодично и горячечно просил не останавливаться донсен. И эта томная музыка стонов его мальчика была тем, что мужчина так давно мечтал услышать, и, лаская изнутри и снаружи, Чондэ безостановочно шептал:        — Да… да, любимый… да…       Чондэ дарил Мину удовольствие — тот уже не мог держать глаза открытыми — и жадно ловил каждый оттенок его эмоций на зачарованном блаженством лице. Угадывал желания своего парня прежде, чем тот успевал о них подумать, побывал руками и губами везде, куда только мог дотянуться, во всех впадинках и на всех выпуклостях. Переворачивал. Млея, порхающими бабочками выцеловывал идеальные округлые ягодицы, линию позвоночника, лопатки, плечи. Бережно входил снова, вжимался бёдрами, двигался. Пару раз мужчине приходилось приостанавливаться, чтобы отогнать слишком сильные приливы наслаждения и не сорваться раньше Мина.       Жаркое алое пламя физической любви сливалось с белой, платонической. Ведь разум и тело — неделимое целое, тронь одно — и взбудоражишь другое.       Из Чондэ словно лучились какие-то космические энергии. Невидимой любовной аурой они мягко касались Минсока, обволакивали, невыразимой негой проникая под кожу, наполняя все его существо блаженством слияния. Чондэ словно шагнул на какой-то другой уровень, увлекая за собой, освобождая от земного притяжения, отдавая всю свою нежность, всю любовь, которые жили в нем, словно восполняя все то, что они потеряли за время такой длительной вынужденной паузы.       Переполненное всем этим тело Мина напряглось, прогнулось в ожидании скорой завершенности, и Чондэ позволил себе усилить движения, отпустить свою чувственность. Где-то там рушилась Вселенная, а он крепче прижимал к себе Мина, чтобы прочувствовать, как тот сжимает и пульсирует, как в момент наивысшего наслаждения останавливается его дыхание и сердце пропускает удары, и как мощной отдачей прокатывается по телу сладостная судорога, разметав остатки сознания… Сосредоточенное в собственном паху напряжение достигло предела и взорвалось оргазмом. Выстрелив горячим внутрь Мина, закоротив нервные окончания, он прошил организм, ударил в мозг и распустился там, затопив долгим, пульсирующим, ослепительно ярким — бесконечно длящейся молнией, что искрилась как бриллиант и текла как мед…       …Время вернуло свой законный темп. Упругая сила постепенно покинула разгоряченные тела. Мин обмяк и лежал в объятиях Чондэ— ослепленный, оглушенный и онемевший, счастливый и опустошенный, невесомым пёрышком возвращаясь с тех высот, куда его увлёк избранник. Под веками расплывались цветные пятна, и пульсирующий прибой посторгазменной неги всё ещё посылал импульсы удовольствия, постепенно затихая пологими волнами. И по каждой клеточке тела было разлито ровное тепло глубинного насыщения.       Чондэ почувствовал влагу на груди, растерянно и встревожено заглянул парню в лицо:       — Мин?.. Что ты, мой хороший? Что не так?..       — Просто… я уже забыл… как это… — сквозь слёзы улыбнулся Минсок.       Чондэ тоже как-то подзабыл, каково это — испытывать наивысшую степень обладания.       Обедневшая энергетика дала о себе знать, и Мин незаметно для себя погрузился в глубокий и короткий освежающий сон. Одной рукой Чен дотянулся до салфеток и, насколько было возможно, обтёр себя и донсена. А потом лежал в тишине и всё никак не мог выпустить его из объятий: весомость парня была именно тем, что было нужно — в данный момент, сегодня, завтра. Всегда.       Чондэ надеялся, что любимый навсегда перешагнул терминатор прошлого, и отката уже не будет. Да, его мальчик сильный. Его испытали на прочность, ломали в прямом и переносном смыслах, выясняя, насколько высок у него болевой порог — и Мин устоял. Но шрамы на душе не сделаешь косметическими.       …Сознание Минсока встрепенулось, он очнулся и расслабленно завозился, меняя положение.       — Кажется, у меня отнялись ноги… — пожаловался Мин; его скулы всё ещё покрывал любовный румянец.       — Да? Я все исправлю…       Чондэ проделал дорожку из поцелуев вплоть до трогательно небольшой ступни и начал точечный массаж, продвигаясь в обратном направлении. Умело находил нужные точки, надавливал и замирал на несколько секунд. Пятки, своды стоп, икры, надколенные, бедренные, поясничные… Не удержался и поцеловал в ямочку пупка, одно из чувствительных местечек, заставляя парня ускользать от щекотки.       — Чен-Чен… а знаешь… ты очень опасен. В твоих объятиях можно умереть… с улыбкой на губах.       Молодой мужчина хмыкнул уголком рта. Ведь жидкая лава его страсти, что текла по венам вперемешку с кровью, всего лишь понизила свой градус, отступила, сошла до приятной щемящей боли. И ей понадобится совсем немного, чтобы вспыхнуть заново. Только Мин об этом ещё не знает.