Дороги, которые...

Лейтенант Дэвид Фолсом смотрел на дорогу, ведущую к особняку. По её краям росли замшелые и искривленные временем вязы, их кроны переплелись, образуя мрачноватый коридор. Но, несмотря на свою древность, деревья все так же, как и когда их высадили, строго держали линию. Старые часовые. Дорога, которую охраняли вязы, была чистой — такой, как он ее и запомнил. Было заметно, что за ней следили, чистили и убирали падающие ветви и листья. Дэвид улыбнулся. А у Генри, похоже, все в порядке. Хотя, судя по записке с отчаянной просьбой приехать, может, и не все… Видеть человека, втравившего его в авантюру, от которой до сих пор тошно, не особо хотелось. Но любопытство и желание расставить все-таки все точки в той годичной давности истории заставили принять приглашение. Старый парк и дом, видневшийся вдалеке, пробуждали старательно захороненные воспоминания. Там, в конце дороги, за мрачными стенами с высокими стрельчатыми окнами Дэвида ждал друг и любовник, теперь, наверное, уже бывший. Бывший друг и бывший любовник. Последнее — так уж точно. Ни малейшего желания ни продолжать общение, ни тем более заниматься любовью с Генрихом Дэвид не испытывал. Тронув лошадь, мужчина не торопясь направился к воротам особняка, напоминавшего маленькую крепость. Последний раз он был здесь больше года назад, но дом и дорогу помнил хорошо. Знакомство с Генрихом тогда, около полутора лет назад, показалось Дэвиду случайным. Он вообще верил в случайности. Особенно в счастливые. Младший сын из небогатой, но знатной дворянской семьи, без особых амбиций и к тому же любивший мужчин, отличался несколько упрощенным взглядом на жизнь. Без полутонов. Именно поэтому роман с одним из слуг, который он, по своей собственной глупости и самонадеянности, не счел нужным скрывать, стал известен родным. Дэвид моментально вылетел из родового поместья с мизерным содержанием и пожеланием никогда поблизости не появляться. Единственное достойное применение своих сил и талантов Фолсом еще с детских лет видел в армии, но на лейтенантский патент без поддержки отца денег наскрести не удалось, а другие варианты дворянину не подходили принципиально. Как он наивно считал тогда, пока любые принципы не стали для него пустым звуком. Подачек от старавшихся держаться на расстоянии от «позора семьи» родственников едва-едва хватало на более чем скромную жизнь, перспектив впереди никаких не маячило и к моменту встречи с Генрихом Фолсом уже почти смирился с унылым полуголодным существованием. И неумолимо скатывался в затяжную депрессию. Генри подцепил его в трактире, где Дэвид, с грустью считая медяки, выбирал между пивом и мясом. Когда черноволосый крепкий красавец подсел к нему за стол, Дэвид, давно ни с кем не деливший постель, непроизвольно облизнулся. Смуглый мужчина, внимательно взглянув на стройного скуластого блондина, сделал то же самое. Они поглядели друг другу в глаза и улыбнулись. Рука Генри как бы невзначай легла на руку Дэвида. Тот не убрал кисть из-под чужих пальцев, хотя ощутимо вздрогнул. Слов им тогда не потребовалось. В ту же ночь они оказались в особняке Генриха. И в особняке, и в постели. Но дорогу тогда Дэвид совсем не запоминал. Не до этого было. Одежду они принялись срывать с себя, не успев войти в дом. Точнее, срывали ее в основном с Фолсома. В спальню его втолкнули уже полностью обнаженным и с каменно стоящим членом. Генри был очень напорист и агрессивен в постели… Дэвиду, впрочем, это нравилось. Нравились длинные пальцы, разминающие его зад, нравились крепкие руки, которые сжимали его талию и рывками задавали темп, нравились шлепки ладонями по ягодицам. Тогда, в первый раз, Генри и Дэвид как с цепи сорвались, выбираясь из постели только в туалет и на кухню. Они провели вместе неделю. Немногочисленной прислуге отдали приказ не попадаться на глаза еще в самом начале их сексуальной горячки, и слуги, появляясь лишь когда любовники засыпали, незаметно и бесшумно готовили ванну, накрывали на стол и снова исчезали. Не обладавший большим опытом Фолсом узнал тогда много нового о возможностях мужского организма. Особенно снизу. Генри подставлять свой зад не собирался, о чем сразу же уведомил любовника, но тот, очарованный напором и неутомимостью партнера, с удовольствием принял эту позицию и ни на что большее не претендовал. Ни сейчас, ни потом. Его все устраивало. Фолсом постарался отогнать от себя воспоминания. Приезжать в гости к бывшему любовнику со стояком наперевес было, по крайней мере, неуместно. Особенно учитывая те смешанные чувства, что он к нему сейчас испытывал. Дорога верхом по длинной аллее под холодными порывами ветра изрядно охладила его пыл, и к воротам он подъехал, уже совершенно успокоившись. Потемневшее бронзовое кольцо гулко ударило в пластину на ограде, и через пару минут привратник, глянув на него через окошко в воротах, распахнул перед ним створку. Соскочив с коня и кинув поводья на руки слуге, Дэвид двинулся к знакомому дому. У дверей его ждали два мрачных здоровяка в строгих черных костюмах и перчатках, сообщившие ему, что мистера Фолсома ожидают в столовой на ужин. «Вам лучше поспешить», — проговорил один из слуг, видя, что Дэвид демонстративно отряхивает дорожную пыль с камзола. И добавил: «Хозяин не любит ждать». Как под конвоем, его проводили в столовую. Здесь он как-то тоже был. На столе. Лежа на спине, ухватившись широко раскинутыми руками за край, закинув ноги на широкие плечи любовника, закусив губу и вскрикивая от удовольствия каждый раз, когда Генри, насаживал его на себя, держа за талию крепкими руками. Дэвид усмехнулся — его любовник всегда был нетерпеливым, брал его в любом месте и в любой позе там, где возникало желание. Не особо спрашивая разрешения, которое, в общем-то, и не было нужно. Дэвид хотел тогда своего мужчину всегда. И отдался бы ему везде, где бы тот ни пожелал. Возбуждение опять накатило волной. Все-таки год полнейшего воздержания без мужчин и без женщин давал о себе знать. И дело даже не в отсутствии возможности — кто ищет, тот найдет. Нет, проблема скрывалась в нем самом. После всего произошедшего Дэвид не мог заставить себя с кем-то сойтись не то что для серьезных отношений, а даже для необременительного разового секса. Огромный зал, освещенный лишь огнем из камина и несколькими свечами, производил странное впечатление. Полумрак и густые тени по углам навевали безотчетную тревогу. Дэвида сопроводили к резному массивному креслу в торце длинного обеденного стола, рассчитанного как минимум человек на двадцать. Слуга с непроницаемым выражением лица сообщил: — Хозяин сейчас спустится. Он просил начинать ужинать без него. Сейчас накроют на стол. Дэвид кивнул. Хотя догадывался, что его согласия никто и не спрашивает. Продолжительная поездка утомила, а здоровый молодой организм требовал пищи, так что Дэвид и не подумал отказываться. Одиночество за столом несколько затянулось, правда еду принесли быстро. И много. Дэвид успел отдать должное и густому красному, напоминавшему по цвету кровь вину, и нежному мясу, приготовленному в специях. Еды было много, но однообразной: мясо в разных вариациях и вино. Слегка осоловевший после еды Фолсом сыто откинулся на спинку стула. Глаза слипались после плотного ужина. Когда они были тут вдвоем с Генрихом, им некогда было наедаться. Они, как правило, наскоро подкреплялись на кухне, стараясь использовать каждый свободный момент друг для друга. Возможно, подсознательно понимая, что их встречи продлятся недолго. Так оно и получилось. Их буйный роман продолжался чуть более полугода. Внезапно Дэвид почувствовал, что на него смотрят. Очень внимательно смотрят. Подняв глаза, он увидел, что на другом, неосвещенном конце стола сидит человек. Генрих. И сидит, похоже, уже давно. Глухой, хриплый голос, практически стершийся из памяти, прозвучал в огромном пустом зале карканьем ворона: — А тебе идет военная форма, Дэвид. Вот видишь — мечты сбываются. Расскажешь, как ты жил последний год? Мечтой об офицерском патенте Дэвид поделился с Генрихом в постели. Тот отреагировал сперва вяло — желанием потратить немалые деньги на любовника не загорелся. Но при следующей встрече изложил свой план: ему нужен был один человек. И за небольшую помощь: «О, ничего противозаконного!» — Генри готов заплатить. Как раз нужную на офицерский патент сумму. И (тут Генри проявил неожиданную щедрость) даже немного больше. История, зачем любовнику потребовался неизвестный Фолсому мужчина, отдавала дешевой мелодрамой и была явно придумана наспех, но — кто хочет верить, тот поверит. Дэвид поверил. Сделал вид, что поверил. В деньгах он крайне нуждался. А уж ради своей мечты был готов пойти на многое. Да что там, почти на все. Быть на содержании у Генри, несмотря на то, что тот проявлял достаточную щедрость, было несколько… унизительно, что ли. Начало пути к исполнению его мечты было простым — познакомиться с нужным человеком и затащить его в постель. Знакомство с Алексом (так звали объект их интереса), Генри брал на себя. Все остальное — дело Дэвида. О том, что последует потом, Генри не говорил, а Дэвид старался не задумываться. Просто выкинул это из головы. Вечером следующего дня не любящий тянуть кота за хвост Генри, предварительно приодев Фолсома, доставил его на светскую вечеринку. Даже без пояснений Генриха, который сам решил не светиться и не появляться в обществе, Алекса Дэвид узнал сразу. Тот сильно выделялся на фоне остальных мужчин. Алекс не блистал красотой, как Генри, хотя общие черты в их лицах присутствовали и, если не приглядываться, их можно было издалека принять за близких родственников. Фигура, осанка, умение держать себя, каждое движение выдавало благородную кровь бог знает какого количества поколений. И он был чрезвычайно обаятельным. Остроумный, в меру циничный и, судя по всему (сделал стойку Дэвид), невероятно богатый. Один сверкающий драгоценный камень в серьге в левом ухе уже стоил целое состояние. Поскольку, по словам Генриха, Алекс не оставался равнодушным к невысоким стройным блондинам, Дэвид постарался свой шанс использовать. И у него получилось: в тот же вечер они оказались в постели. Кувыркаясь с ненасытным Алексом, который трахался так, будто до той поры соблюдал целибат, Дэвид сильно пожалел, что согласился на предложение Генриха. Не о том, что согласился прыгнуть в койку к Алексу, это-то как раз было очень даже здорово. Он боялся, что Генрих задумал чем-то навредить Алексу с его помощью. А тот нравился ему все сильнее и, пожалуй, даже уже больше, чем Генрих… Тем более что склонный к экспериментам Алекс позволял ему такое, о чем с Генри он даже подумать не мог. Алекс улавливал все его желания и не стеснялся их выполнять. Мысль, что если бы он не встретил Генри, то с этим новым мужчиной они смогли бы быть идеальной парой, за те несколько дней, что Алекс, забыв про остальные дела, провел с ним, посещала Фолсома не единожды. Особенно когда Алекс, кусая губы, стонал, извиваясь под ним. Или в позе наездника, которую Дэвид попробовал и снизу, и сверху. Его новый любовник обожал разнообразие, любил его всюду и по-всякому. К тому же он виртуозно сосал член, о возможности чего весьма ограниченный до того в сексуальных экспериментах Фолсом даже и не подозревал. Расстались в тот раз они только тогда, когда неотложные дела буквально выдернули Алекса из-под Дэвида, заставив срочно уехать. С трудом оторвавшись друг от друга, они договорились о новой встрече. На волнах эйфории и совсем забыв про уговор с Генри, Дэвид отправился отсыпаться. Что ему, впрочем, не удалось… Нервничавший из-за продолжительного отсутствия Дэвида, Генри перехватил его на входе в гостиницу. Посмотрев на мечтательную физиономию любовника и подельника, он сгреб его в охапку и уволок в свой особняк. При промывании мозгов романтично настроенному наивному юноше в ход пошло все — шантаж, убеждение, секс (причем Генри был даже готов побыть и снизу для такого дела), клятвенные заверения, что Алексу не причинят никакого вреда, и, как финальная точка, уже оформленный на его имя лейтенантский патент. Затраханный со всех концов в прямом и переносном смысле, уставший от всех последних событий Дэвид в конце концов позволил себя убедить. Сдался. На стороне Генри выступило хроническое безденежье Фолсома и мечта об офицерском чине, который ему преподнесли сейчас на блюдечке. И еще неуверенность в перспективах их отношений с Алексом. Им было вместе хорошо, просто замечательно, но он прекрасно понимал, что нищий дворянин не пара богатому как Крез лорду. Короче, Дэвид согласился участвовать и дальше в авантюре Генриха. Основной проблемой было выманить Алекса из-под бдительного ока его людей. Несмотря на всю легкость в общении и открытость ко всему новому в постели, Алекс обладал несколько параноидальным складом характера и был чрезвычайно осторожен, когда дело касалось его безопасности. Скорее всего, не без причин. Генрих уверял Фолсома, что им с Алексом нужно только поговорить с глазу на глаз, без свидетелей. Но требование, чтобы Алекс либо находился в отключке, либо был связан, наводило на весьма определенные мысли. В том числе и о репутации Алекса. Гораздо более сильный и крепкий с виду, чем стройный и жилистый Алекс, Генри явно боялся встречи с ним один на один. Дэвид старался гнать от себя мысли о том, что и как ему предстоит сделать, особенно продолжая встречаться с Алексом, но не мог до конца избавиться от этого и временами был грустным и отстраненным. Алекс, для которого удовольствие партнера значило чуть ли не больше, чем его собственное, воспринял это на свой счет и старался для Дэвида вовсю. Чем еще больше заставлял его мучиться. Дэвиду было стыдно. Стыдно спать с Алексом и одновременно готовиться его предать. Если бы у него было немного времени, он, возможно, нашел бы в себе силы отказаться от плана Генри. Но судьба решила за него. Меньше всего сейчас, сидя напротив Генри, Дэвид хотел говорить о том, что лежало на его совести весь последний год. Он не хотел признаваться ни себе, ни уж тем более этому человеку, как пытался подавить в себе чувство вины от предательства. Именно предательства. Он не хотел предавать… Но это, впрочем, ничего уже не меняло. Ни тогда, ни сейчас… Да и мрачная обстановка не очень располагала к задушевным беседам. Дэвид, не особо вдаваясь в подробности, рассказал, как приехал в полк и попал почти сразу на войну, как служил и как получил ранение — именно из-за ранения он и вернулся в родные края. Слова подбирались с трудом, под пристальным взглядом Генриха Дэвид чувствовал себя неуютно, словно на допросе перед трибуналом. Почему-то казалось, что на него смотрит еще и Алекс. Грозным обвиняющим взглядом. И закончил говорить Дэвид, что абсолютно не удивительно, быстро. Сидевший напротив Фолсома за столом и внимательно слушающий Генрих изменился. Похудел, кожа на лице обвисла. Темные длинные волосы, небрежно падающие на лоб, потускнели. Несмотря на полумрак в столовой, темные очки в металлической оправе полностью скрывали глаза. — Я так понимаю, у тебя все срослось. Это замечательно. Рад за тебя. Не хочешь узнать, что стряслось с Алексом? Тебе же интересно, наверное? — Он жив? С ним все в порядке? — с надеждой спросил Дэвид. — Жив. Но не совсем в порядке. А как ты думаешь, почему? — сидевший напротив мужчина сплел пальцы рук в перчатках в замок и со странным выражением лица посмотрел на Дэвида. Фолсом сглотнул и промолчал. Мысли о том, что же тогда могло произойти с его любовником, преследовали его постоянно. Месяц знакомства Дэвид с Алексом отмечали в охотничьем домике последнего. Это была идея Алекса, приведшая Генриха в неописуемый восторг. Романтическое и замечательно начавшееся свидание прервал Алекс, когда, отдыхая после первого бурного секса, попробовал вино с выданным Генрихом специально для этого случая порошком. И потом потерял сознание неожиданно, в самый пикантный момент — прямо в Дэвиде. Тот несколько разочарованно спихнул любовника с себя, положил на спину, потряс за плечи, проверив, крепко ли тот спит, и привязал его руки и ноги к кровати. Дэвид присел рядом, не в силах так просто оставить человека, который доверился ему и который, возможно, любил… Сколько он так просидел, он не знал. В себя его привел Генри. С трудом скрывая ликование, он впихнул в руки Фолсому сумку с деньгами и документами и вытолкнул за дверь. Дэвид обреченно сел на лошадь и, понимая, что ничего больше сделать он уже не может, уехал. Все уже было сделано. Он уехал от охотничьего домика, от Алекса и от Генри. Легко данное Генри обещание, что ничего плохого с Алексом не произойдет, его ничуть не успокоило. Злясь на себя за бесхребетность, на Генриха — за то, что втянул его в авантюру, и Алекса, который был так неосторожен. Находиться в городе, как понял Дэвид, не заснув в эту ночь ни на минуту, думая о том, что он натворил, не было никаких сил. Утром, собрав свои немногочисленные пожитки и оставив коня (подарок Алекса) в конюшне, он отправился в порт, чтобы, как он думал, никогда в этот город не возвращаться. Уже стоя на палубе отплывающего судна, он пытался запретить себе думать о произошедшем, думать о Генри и Алексе. Он наконец был свободен. И сам управлял своей судьбой. Прошлое осталось за бортом неспешно двигавшегося корабля. Навсегда. Но тут он сильно ошибался. Его воспоминания прервал голос сидящего напротив хозяина дома: — Пойдем, — собеседник с трудом поднялся, подошедший лакей подставил ему руку для опоры. — Тебя ждут. Двое слуг крепко подхватили Дэвида под руки и потащили к выходу из столовой. Фолсому стало страшно. Очень. Страшно от того, что он может увидеть. Гораздо сильнее, чем во время военных действий, на которые молодой лейтенант попал прямо с корабля, и когда он шел в атаку впереди цепи под обстрелом, и сильнее, чем в полубреду, в госпитале, после тяжелого ранения, когда он не знал, умрет он или выживет. То, что его ждало сейчас, было намного ужаснее. Помещение, куда его привели, оказалось хорошо знакомой кухней. Когда-то знакомой. Сейчас все, кроме двух столов, установленных посередине, исчезло. На одном столе лежал обнаженный человек. Обрубок человека, с лицом, закрытым окровавленной тряпкой. От ступней до паха — кровавые розоватые кости с кровавыми ошметками мяса. Кровоточащие остатки бедер перевязаны толстой веревкой. «Чтоб не истек кровью», — отстраненно отметил краем сознания Дэвид, видевший подобное в госпитале. Мозг отказывался воспринимать увиденное всерьез. — «А где же само мясо?» Мясо было здесь. Порубленное, аккуратно снятое с костей, лежало на соседнем столе среди бутылочек с пряностями, соли и муки. Часть — уже готовое, прожаренное, на подносе. На том самом, с которого бесстрастный слуга накладывал его в тарелку Дэвида. Фолсома замутило, горячий ком поднялся к глотке. Руки, державшие его за локти, разжались, и он рухнул на колени. Его вырвало. Рвало до тех пор, пока в желудке не осталось ничего, кроме отвратительного цвета слизи, стекающей по его губам. Ноги в идеально начищенных сапогах остановились перед ним. Прямо в луже блевотины с полупереваренными кусками мяса. Человеческого мяса. — Ну, похоже, наш мальчик понял, что на самом деле он ел. Говоривший присел перед ним и, поддержав одной рукой в перчатке подбородок Дэвида, второй принялся вытирать платком уголки его рта. Испорченный платок отправился на пол. Дэвид ослабевшими пальцами потянулся к лицу напротив и сдернул очки. На Фолсома внимательно посмотрели серые глаза. Серые… — Я думаю, ты догадался. Человек с серыми глазами, с глазами Алекса, встал и, подойдя к телу, откинул с лица лежащего тряпку. С того, что когда-то называлось лицом. Без кожи и волос, с неуместно белыми зубами и помутневшими голубыми глазами без век, на фоне побуревших и сочащихся кровью мышц. Глазами Генри. Алекс подал знак слугам, и лежащего окатили водой из ведра, стоящего на заляпанном кровью полу. Тело дернулось, глаза бешено завращались, на секунду остановившись на Дэвиде. Генри дернулся, приподнялся, ремни натянулись, он попытался что-то сказать, но снова рухнул на стол и затих. — Надо же, дождался, — удовлетворенно сказал Алекс. — Вот и хорошо. Он жестом подозвал слугу, который начал расплетать шнуровку надетой на Алексе маски. Маски из человеческой кожи. Кожи Генриха. — Ты знаешь, мой кузен… Что, Дэвид, ты не знал об этом? Что мы родственники?.. сильно хотел спровадить меня на тот свет. Наследство, титул, все такое… Но чтобы при этом самому не попасться. А в результате весь его план не сработал только из-за того, что он не рассчитал дозировку снотворного. Я проснулся раньше, чем сгорел заживо. Слуга осторожно снял маску с головы Алекса. Волос на голове не было. Шрамы от некогда сильных ожогов покрывали видимую часть шеи и затылок. Алекс повернулся. Его красивое и абсолютно неповрежденное лицо выглядело задумчивым. Слуга подал ему шляпу. — Я, наверное, должен быть благодарен тебе, что ты оставил меня лежать на спине. Шелковые простыни горят очень жарко. Так же, как и волосы. Взяв одной рукой шляпу, он провел другой рукой по бугристой, покрытой рубцами коже головы. — Я вырвался, когда веревки начали гореть. Выбрался из дома. Каким-то чудом добрался до людей. И выжил. Правда, потом, чтобы моя спина и ноги зажили, мне пришлось провести полгода, лежа на животе. Алекс надел шляпу, прикрывая остатки изуродованных огнем ушей. — Затем я занялся Генрихом. Когда наконец смог встать. Кузен пытался спрятаться от меня, бегал как заяц. Напрасно. Его нашли, и он все рассказал. И я подумал о втором участнике этой истории, о тебе, Дэвид. И я решил, что мы оба с тобой увидимся. Напоследок. Генри даже согласился подождать, пока мы не вытащим тебя к нам, — Алекс улыбнулся. — В отпуск… Дэвид потрясенно молчал. То, что происходило сейчас, он не мог представить себе даже в кошмарах. И он боялся. Боялся того, что сейчас должно произойти. Алекс подошел ко все еще стоящему на коленях Фолсому, поднял на ноги, обнял, погладил по волосам, прижался носом к макушке, потерся щекой. Дэвид почувствовал охватывающее возбуждение, задрожал. Алекс вздохнул и обнял его покрепче. — Все еще хочешь… Алекс резко выпрямился. Убрал руки и, отвернувшись, отошел на шаг. Дэвид бросился к нему, но стоящие за спиной слуги остановили его, крепко ухватив за руки. Алекс повернулся. Палец в перчатке вытер слезу, выступившую в уголке глаза. Дэвид рванулся к нему, пытаясь выкрутиться из рук державших его громил. В отчаянии он крикнул: — Алекс, я не хотел! Я не думал, что так получится! Прости… я… Он хотел сказать то, что чувствовал этот год, попросить наконец прощения за свое предательство, но не успел. Рука в перчатке грубо заткнула ему рот. — Теперь это абсолютно не важно. Уже. Разденьте его. Живо! Охранники грубо вытряхнули Фолсома из одежды. На его сопротивление и крики никто не обращал внимание. Сохранность как Дэвида, так и одежды, которую с него сорвали, громил не беспокоила. Через пару минут украшенный несколькими синяками голый Фолсом валялся на грязном полу кухни. Его била крупная дрожь. Удар под дых напоследок выбил из него весь воздух. Он пытался что-то сказать, попробовать объяснить, но получался лишь полузадушенный хрип. Алекс, задумчиво раскуривавший сигару, с жалостью посмотрел на брошенного к его ногам Дэвида: — Ты знаешь, я решил дать тебе шанс. Такой же, как ты дал мне. Он подал знак, и слуги, вздернув мужчину в воздух, рывком усадили его верхом на тело, лежащее на столе. Брыкающегося и вопящего во весь внезапно вернувшийся голос Фолсома положили сверху на Генри и крепко привязали. Дэвиду показалось, что сердце бывшего любовника еще бьется. Ему было все равно. Сейчас он хотел только одного — остаться в живых сам. Фолсом орал и вырывался из последних сил. Алекс стоял с зажженной свечой в руках и безразлично наблюдал, как слуги аккуратно накрывают привязанные друг к другу тела шелковым покрывалом. Затем, полив пол и стены маслом для светильников, они, не говоря ни слова, вышли. Алекс вздохнул, аккуратно поставил свечку на пол, рядом с грудой одежды Дэвида, подошел, нежно погладил его по голове: — Удачи. Пусть даже и не в этой жизни. От захлопнувшейся двери свечка на полу закачалась. Вытянувшийся язычок пламени мазнул по валяющейся рядом пропитанной маслом одежде... Дэвид резко открыл глаза. «Снова этот проклятый сон», — он никак не мог отдышаться. Сердце стучало как бешеное. Он откинул шелковую простыню, сел на кровати, пытаясь успокоиться. Теплые руки обняли его. Алекс уткнулся носом во влажные от пота волосы на макушке Дэвида. — Опять кошмар? Успокойся, я помогу, — руки обхватили голову и легко помассировали, тепло и уютно, беспокойство ушло, захотелось спать. Алекс затянул любовника обратно, аккуратно накрыл простыней и пристроился рядом. Уснули они практически сразу. Алекс испарился из квартиры, которую он снимал Дэвиду, как всегда не попрощавшись, и проснулся тот в постели один. От звонка мобильника. Голос, что он услышал, моментально вышиб из него остатки сна и воспоминания о ночном кошмаре. — Фолсом? Это Генрих. Ну что, ты подумал над моим предложением? Дэвид Фолсом сглотнул. То, что предлагал Генрих, его друг и первый любовник, сделало бы его обеспеченным человеком. Независимым ни от кого. Богатым и влиятельным. Правда, платить за это пришлось бы Алексу. Почти без шансов выкрутиться. «Да и черт с ним, пора и о себе подумать», — решил Фолсом. — Я согласен! — решительно сказал он в трубку. — Когда начнем?