Родня

      Диджит ждал меня там, где я и предполагала его увидеть, — в небольшой расщелине метрах в пятидесяти от основной стоянки группы. Заметив, как я неуклюже (проклятый ишиас) выползаю на четвереньках из зарослей, он поспешил навстречу. Я вяло изобразила довольное урчание и попыталась выдать гримасу боли за улыбку.       — Старушка, кого ты обманываешь, — абсолютно уверена, что именно это он и имел в виду, когда с невнятным бормотанием скептически склонил голову набок.       Я села рядом с ним и прислонилась к его плечу.       — Чёрт, ладно, Диджит. Ты прав. Мне хреново… Опять.       — Наоом, — успокаивающе пробасил он. — Рассказывай, в чём дело.       Честно говоря, мне не слишком нравится, что Диджиту всё чаще приходится играть роль жилетки. Но не африкосам же жаловаться? При них только дай слабину…       — Ну, — начала я, — у меня, например, болит нога. Но во-первых и в-главных, я совершенно не хочу возвращаться в Кембридж.       Диджит заглянул мне в лицо. Всё-таки нос у него безнадёжно странный — зато похож на сердечко. Ну и кто бы говорил, конечно. Мой собственный — тоже не слишком стандартный. Гордо устремлён вперёд, поэтому и страдает больше всего от ожогов крапивы и прочих неприятностей.       — Там совсем другая жизнь, ты её даже не представляешь, а я от неё отвыкла. Сотни дебильных правил, которым надо следовать, кругом столько народу, и каждый того гляди лопнет от собственной важности! Сплошная суета, никакого личного пространства, а воздух знаешь какой? Серый. Серый тяжёлый воздух. Там тоже туман, но не такой, как здесь, в том тумане очень трудно дышать. Это называется «смог».       Карие глаза Диджита смотрели на меня с неподдельным сочувствием. Я растрогалась и положила голову ему на колени.       — Почему ты не можешь написать диссертацию тут? — так я истолковала его реплику, произнесённую с отчётливой вопросительной интонацией.       — У меня нет оборудования… Нужно обработать наблюдения на компьютере. Статистика — самая гадская гадость, — я убрала листок, запутавшийся в густой шерсти у него на плече. — Не могу же я свести тебя к тому, сколько раз в день ты ешь и бьёшь себя в грудь? А именно этого от меня и требуют!       — Вроаа! — взревел Диджит, так что на миг я даже оглохла. — Какова наглость!       — А хуже всего то, что в Кембридже я завишу от других даже в чёртовых мелочах, — сказала я, потирая ухо.       Диджит посидел в раздумьях, потом сорвал целую пригоршню белых цветков бессмертника и несколько раз провёл ими по моему лицу, будто пытаясь пощекотать. Невольно я расплылась в улыбке, и Диджит улыбнулся в ответ. Мне даже расхотелось жаловаться дальше.       — Нет, есть и плюсы, конечно. Может, удастся увидеть Джейн.       Воспринимая Диджита то как друга, то как брата, я в любом случае как-то стеснялась рассказывать ему про Джейн. Да и вообще, самые глубокие чувства всегда трудно выражать словами. Поэтому я махнула рукой и легла на спину в траву, подставляя лицо солнцу. Луна — та регулярно радует своим присутствием. А солнце слишком редко появляется в последнее время.       — Ты ведь тоже её видел. Не мог не запомнить, да? Хотя бы потому, что она блондинка. Ну вот где ты ещё увидишь блондинок?       В Кембридже очень сомневаются, что гориллы могут различать цвета на таком уровне. По этой же причине многие критикуют меня за то, что я не позволяю гориллам привыкать к африканцам так же, как ко мне и моим стажёрам. Это, мол, расизм, а видят ли гориллы разницу — не доказано. Но когда Диджит с огромным интересом разглядывал и трогал волосы Джейн, я полностью убедилась в правдивости своей теории. А кембриджские умники могут засунуть свои сами знают куда.       — Наооом, — согласился Диджит и слегка снисходительно потрепал меня по буйной голове.       Я покрасилась хной перед съёмками фильма для «Нэшнл Джеографик», чтобы скрыть первую седину. Единственная реакция, которую получила от Прайсов, — «Дайан, откуда этот ужасный рыжий цвет?» Спасибо, мама, папа, за то, что гордитесь мной. Интересно, что думает о новом образе Диджит, но в этом случае его ответ я вряд ли бы поняла. И додумывать не рискнула.       Послышался треск веток, негромкое ворчание, и через расщелину изящно продефилировала Симба. Диджит, лениво развалившийся рядом со мной, при виде своей зазнобы тут же подобрался. Взглянул на меня, будто извиняясь, и сунул цветки мне в руки.       — Наоом, — сказала я. — Да уж иди, конечно.       Когда он подошёл к Симбе и обнял её, я в который раз вспомнила слова Мануэля, африканца, который сопровождал меня в самой первой вылазке к гориллам. «Боже! Это и правда моя родня!»