Подарок

*

      Рэтчет держал лазерный скальпель прямо над вскрытым поясным отсеком, но если обычно он, не медля, приступал к операции, то сейчас почему-то остановился. Он только что отвинтил платы, и это как раз было совсем не больно – так, небольшая прелюдия. Дрифт замер в ожидании – в предвкушении, что вот-вот раскаленный кончик лезвия проникнет глубже, но… ничего не происходило.       – Почему ты остановился?       – Я думаю, – размеренно произнес Рэтчет, – не вырубить ли тебя.       – Что? – Дрифт вытянул шею. – Ты… почему?       Рэтчет ответил не раздраженно, но непривычно задумчиво. И быстро стало ясно, почему: он готовился отойти от обычного плана, и это ему не нравилось.       – Вмешательство в нейроплаты при активной нейросети не просто болезненно. Напряжение в твоем корпусе возрастет, а сбросить его ты не сможешь. Если я подключу тебя к искусственному питанию, ты мне тут устроишь короткое замыкание. Аварийные системы не смогут управлять сбросом такого напряжения, пока ты онлайн, – в насильственном онлайне, имел в виду Рэтчет. Когда медицинская аппаратура не дает вырубиться, никакие системы уже ничем не управляют. Процессоры зашлакованы невыполнимыми командами, требующими, чтобы ты вырубился, и когда это не происходит, плюются потоками ошибок. – Если избыток напряжения выбьет предохранители, а твой мозговой модуль, как наиболее активно потребляющая энергию деталь, будет активен, удар придется на него. И тогда ты сгоришь.       Итог был подведен жестко и… Дрифт вздрогнул.       – Рэ… Рэтчет…       Забота. Так сложно разобрать, о нем лично – или о проекте, но… какая разница. Дрифт Рэтчету дорог. Медик дал понять это еще на Дельфи, хотя они с Дрифтом никогда не обсуждали ту рискованную трансформацию посреди зараженной станции. Дорог – как объект или как мех? Какая разница.       – В большинстве случаев активность нейросети положительно влияет на жизненные показатели пациента, – продолжил Рэтчет.       Эту его теорию обычно наиболее рьяно оспаривали те, кто попадал к нему на ремплатформу. Вот Дрифт мечтал оказаться на ней. Только во время работы Рэтчет не был… скуп на эмоции. Он восхищался собственной работой – и тем, над кем работает.       Он касался так бережно и уверенно. Улыбался, запуская пилу, как никогда больше не улыбался.       Дрифт всегда охотно ложился под скальпель.       – Однако исключения бывают из любого правила, – Рэтчет начал освобождать себе доступ к нейроплатам. Дрифт почувствовал его пальцы внутри, аккуратно, уверенно отделявшие детали и отодвигающие провода.       Рэтчет мог разобрать любого на запчасти – и собрать заново. И заставить смотреть на это.       Когда он касался топливных каналов, убирая их из зоны операции, когда отсоединял блоки, чтобы временно переместить их или вовсе извлечь, Дрифт даже не сразу понимал, что за импульсы принимает мозговой модуль. Что это – боль? Или нет?       Рэтчет всегда осторожен. Он не вредит – хотя препарирование заживо идентифицируется системами как вред.       Нейросеть Дрифта всегда сходит с ума, когда Рэтчет оперирует. Ради этого он здесь.       – Я отключу тебя, когда начну операцию, – сказал Рэтчет, – потом верну в онлайн.       Он даже произносил это неохотно.       – Нет.       – Дрифт, не спорь, ты ничего не понимаешь в…       – Это оскорбительно! – ухмыльнулся тот криво. – Как ты можешь меня недооценивать? Думаешь, я не смогу справиться с собственным напряжением? Шлак, или не ты Джаззу онлайн мозг заново собирал?       – Я очищал его от коррозии, – поправил Рэтчет. – Чтобы ты оставался в сознании, нужно понизить напряжение на мозговой модуль. Но тогда следует выбрать систему, на которую можно перенаправить энергию…       Дрифт жадно всматривался в его фейсплейт. Задумчиво поджатые губы. Сощуренная оптика. Значит, способ есть. Способ остаться с Рэтчетом до конца операции.       – Вентсистемы, – напомнил Дрифт,– ты поставил мне новые кулеры в прошлом месяце. Хочешь проверить их работу, м?       – Стресс-тест? – задумчиво переспросил Рэтчет и улыбнулся: – Да. Хорошая идея. Но тебе придется самому их контролировать. Если дашь себе хоть клик передышки, перечеркнешь всю мою работу.       «Сгоришь». Дрифт взволнованно облизнул клыки.        Рэтчет забрался так глубоко, что Дрифт не понимал, что именно так саднит внутри. Что за провода Рэтчет подергивает, частично отключая. Он уже плыл, а ведь операция даже не началась, но… ему отчаянно не хотелось разочаровывать меха, которого сложно было не боготворить.       – Верни в активные процессы аварийный лог. Я знаю, ты его отключаешь, когда приходишь ко мне, – строго сказал Рэтчет.       Что ж. Он в курсе маленькой грязной уловки… конечно, в курсе. Он все знает. Знает, что Дрифт предвкушает каждую операцию. Что боль приносит ему восторг. Он столько раз встречал улыбку дрожащего под пилой Дрифта своей, что было бы странно, если бы он не знал о том, как далеко тот засовывает свой аварийный лог в такие моменты.       – Да ерунда, – сказал Дрифт. – Верну.       Рэтчет наклонился к его фейсплейту, оставив развороченными пластины живота. Тонкая отвертка зашуршала над аудиодатчиком. Рэтчет собирался что-то переключить прямо… Дрифт замер, глядя на близко горящую алую оптику.       Рэтчет аккуратно подхватил его за подбородок, поворачивая голову так, чтобы было удобно вскрывать шлем. Вентсистемы, значит? Они уже разгоняются. Как же хочется вцепиться в Рэтчета… руки тот не привинтил к платформе, и они свободны. Но нет – вцепиться не пальцами. Укусить.       Рука Рэтчета была прямо перед его оптикой сейчас Вмятина на предплечье, оставленная новыми дентами Дрифта, все еще на месте.       Ха. Его Рэтчет. Его врач. Тот, кто… совершенствует его.       Болевые вспышки – это маленькие знаки внимания Рэтчета. Его удовлетворенный кивок – благодарность. А ворчание, что Дрифт слишком сильно ерзает, просто музыка для аудиодатчиков. Иногда Дрифт не старался держать себя в руках только затем, чтобы услышать, как медик его ругает, и чтобы потом – замереть при первом по-настоящему сердитом требовании.       Тонкие штекеры воткнулись куда-то, показалось, в сам неокортекс. Дрифт лязгнул дентами, но других звуков не издал. Тоже – не так уж больно. Пощекотало… слегка.       – Если я сочту нужным, я отключу тебя, – последовало предупреждение. – Но условия приемлемые. Если ты в состоянии распорядиться той охладительной системой, что я тебе установил, отключение не понадобится.       «В противном случае я буду разочарован», – переводились слова Рэтчета.       – Начинай уже, – хмыкнул Дрифт с вызовом.              Нейросеть горела. Дрифт запрокинул голову и стискивал денты до скрипа. Иногда он ловил взглядом движение рядом: как Рэтчет выпрямляется и тянется за очередной платой, для которой приготовил слот, как огонек паяльника поднимается над корпусом. Но большую часть времени он не мог обрабатывать видеопоток. Процессорную мощность отнимали надрывающая аварийными сигналами нейросеть и на износ крутящиеся кулеры.       Казалось, хрипит весь корпус, а не только вокалайзер. Рэтчет не сказал, как долго продлится операция, и Дрифт жалел, что не спросил. Впрочем, хронометр уже сбился, и разницы между вечностью и несколькими кликами не было.       Конечно, если бы он задал такой вопрос, Рэтчет бы ответил, но… разве Дрифту хотелось его огорчать?       Он бы вечность провел под скальпелем, только чтобы эти руки были рядом. Чтобы Рэтчет смотрел на него так – серьезно и внимательно. Когда он погружен в работу – он в восторге, и порой на губах появляется улыбка. Все говорят, это улыбка безумца.       Нет. Улыбка гения.       Улыбка, принадлежащая Дрифту.       Дрифт не кричал. Стонал, скрипел, кашлял вентиляцией. Рэтчет дублировал участки нейросети и достраивал целые узлы; боль была невыносимой – и ее необходимо было вынести.       Рэтчет вскользь погладил топливную магистраль, уходящую от бака в бедро. Поясной блок у Дрифта был узким, все находилось рядом, и работать с деталями было непросто. Рэтчет освободил место, но – не столько, чтобы вовсе ничего не задевать. Самое важное во время операции – не повредить шланги, иначе все зальет энергоном.       Температура в корпусе подскочила, разогрелся и энергон. Он обжигал трубки изнутри, курсируя по топливной системе все стремительней – энергообмен постоянно стимулировался истерящей нейросетью. Дрифт направлял работу барахлящей уже охлаждающей системы на то, чтобы бороться с неизбежно растущим жаром.       Случайное касание отвлекло от жгучей боли. Дрифт инстинктивно дернулся – но он был прочно зафиксирован.       Весь корпус – вместилище агонии. Храм агонии. Винг учил его сакрализировать боль, а Дрифту по нраву было совсем иное. Кругу Света не удалось сломать его, сделать из него послушного фанатика, но…       Боль, которую приносил Рэтчет, была другой. Дрифт обожал ее.       Ты принимаешь ее. Проходишь испытание. И ты заслуживаешь награды.       Касание повторилось – уверенное и на этот раз долгое. Дрифт снова не сдержал стон – обжигающе хорошо. Рэтчет чуть давил, сдвигая магистраль, чтобы забраться глубже, и это так напоминало ласку, что Дрифту хотелось верить: Рэтчет делает это для него. Конечно, он ничего не скажет, но он не может не знать: эти прикосновения отвлекают Дрифта от агонии. Помогают собраться.       Он услышал – невероятным усилием скорее понял, чем разобрал слова, – что Рэтчет заговорил. Сказал что-то – не важно, что. Рэтчет не из тех, кто болтает во время работы, а значит, что бы он ни сказал, он обращался к Дрифту.       А потом он сделал что-то – провернул что-то – и топливо, горячее, вспененное, мгновенно поднялось к горловому шлюзу. Прямо под зажатой отведенной магистралью остро вспыхнула уже не боль – «боль» слишком слабое слово, им можно описать нечто, что, в принципе, под силу вынести. А это…       Дрифт закричал, распахивая рот до скрежета челюстных креплений. Он выгнул шею и забил ладонями по платформе, лихорадочно хватаясь за края, разжимая пальцы и снова хватаясь. Рэтчет продолжал поджаривать его заживо, что-то… ввинчивалось под центральный узел нейросети, аварийный лог отключил видеопоток и забил все перед оптикой Дрифта предупреждениями. Тот был близок к тому, чтобы вырубиться, ему хотелось стиснуть денты, хотелось зарычать и оттолкнуть Рэтчета – только пару мгновений.       Нейросеть взрывалась острыми, рваными вспышками агонии то тут, то там. Дрифт кричал. Резервные вентиляторы начали постукивать – оплетка, должно быть, расшаталась от вибрации, которую они создавали, работая на полную.       Дрифт несколько раз с силой ударился шлемом о платформу. Нельзя отключаться. Нет, он выдержит, он сказал… Рэтчету, что…       Он так не привык слышать собственный крик, что тот кажется чем-то чужеродным. Результатом ошибки в коде. Он кричал невероятно долго – вечность, – пока изо рта не хлынуло топливо, заливая лицо розовой горячей пеной.       Крик превратился в хриплое бульканье       Дрифт повернул голову. Рэтчет ненавидит протечки на платформе; лишние жидкости – грязь, которая может помешать операции; но сил сглатывать не было. Он вообще не мог контролировать шлюзы. Рэтчет сделал так, что ему полностью подчинялась система охлаждения, но все остальное содрогалось и сокращалось внутри…       Чтобы остановить сброс, нужно было понизить температуру. Дрифт не видел, что делал Рэтчет, но судя по тому, что пальцы еще сжимали магистраль, он продолжал подсоединять дополнительные нейроплаты. Да, конечно. Он же не бросит работу, он доведет ее до конца, и… Дрифт обещал, что выдержит.       Рэтчет верит, что так и будет.       Это почти ассистирование при операции, так?       Ведь можно было сразу позволить мозговому модулю вырубиться. Тогда аварийные системы перехватили бы и топливную, и энергетическую сети. И Дрифт не кричал бы, не выворачивал пальцы, пытаясь цепляться за платформу, и охладитель не брызгал бы из форсунок впустую. Дрифт отправил уже столько команд на его сброс, не в силах терпеть, пока его применение даст результат, что тот тек вдоль трубок по корпусу, и эти блаженно холодные, заползающие все дальше капли Дрифт прекрасно чувствовал.       Продолжая хрипеть, он собрался и приступил к системному охлаждению. Сначала – баки. Вентиляторы срывались на визг. Рэтчету, наверное, пришлось промокнуть свое рабочее пространство салфеткой, чтобы платы не закапало, но зато температура чуть-чуть упала.       Нейросеть все еще изнывала от манипуляций Рэтчета. Дрифт все еще был в сознании. И он очень старался дотянуть до того момента, когда…       Рэтчет вернул магистраль на место. Прикосновения снова показались ласковыми, однако Дрифт все равно слабо вскрикнул, когда вокруг трубки защелкнулись крепления, сдавливая ее.       Так… сложно было остановиться.       Он ведь никогда не кричал на операциях раньше.       Рэтчет, видимо, закончил. Нейросеть он больше не трогал, хотя при таком напряжении сложно было что-то чувствовать, особенно тонкие настройки. Об окончании свидетельствовало то, что Рэтчет начал собирать Дрифта обратно, возвращая перемещенные или вынутые комплектующие.       Дрифт, едва соображая, потянулся рукой куда-то вперед, где должен был быть Рэтчет. Тот ненавидел, когда кто-то отвлекал его от работы, даже любимый пациент, но… Дрифту необходимо было схватиться за него.       Верхний шлюз уже не выталкивал энергон. Дрифт ползал щекой по натекшей луже, а пальцами шарил в воздухе, пока не наткнулся на бедро Рэтчета, не впился в пластину и не замер.       Сейчас он не обозлился бы даже на удар. Рэтчет, выходя из себя, мог и врезать, особенно когда Дрифт лез под руку, так что он наверняка ударит и сейчас… Дрифт уже знал, что не оскалится в ответ, как обычно.       Однако Рэтчет будто не заметил. Дрифт мял пальцами его броню, продолжая выдыхать незнакомый звук из собственного вокалайзера, похожий на эхо крика.       Кажется, что-то искрило в честплейте, внутри. Перегретые вентсистемы, наверное.       Вернув броню, Рэтчет запечатал магнитные замки и вновь наклонился к Дрифту. Он сделал шаг ближе к изголовью платформы, а руку с пояса так и не скинул.       Дрифт смотрел в одну точку – в мутную для него стену лаборатории. Рэтчет взял салфетку со столика и провел по его фейсплейту, потом промокнул платформу. А после потянулся, чтобы стереть с уголка рта последние капли энергона кончиком пальца.       Дрифт сообразил слишком поздно, что прихватил этот палец ртом, как будто… Шлаковы десептиконские поцелуйчики. Что Рэтчет о нем подумает? Но остановиться сил не было, вообще не было сил ни на что, кроме этого неловкого, ненужного поцелуя.       Эти руки делают ему так больно. И так хорошо. Чтобы чувствовать их, чтобы принимать их, он терпит все… и терпит с радостью. И рад терпеть дальше.       Он сильнее впился в палец губами, не отпуская. Рэтчет все равно уже точно рассердится – на то, что Дрифт схватил его, на грязь на платформе, на все… так что какая разница? Он может позволить себе это.       – Спасибо, – прохрипел Дрифт.       Высвободив палец, Рэтчет вдруг склонился и прижался губами к едва улавливающему звуки аудиодатчику:       – Спасибо тебе. Я ценю, Дрифт.       Что? Дрифт не сразу поверил в то, что услышал, даже смысл слов поначалу не осознал.       Рэтчет… Рэтчет готов был, ради его безопасности, отступить от своего обязательного правила. Он ненавидел оперировать отключенные корпуса. Он наслаждался жизнью, которую держит в руках, и любил слышать ее. Чувствовать.       Дрифт дал ему то, чего он хотел. Операцию на нейросети без наркоза. Подарил ему свой крик.       Рэтчет частенько говорил, что ему нравится выносливость Дрифта. Но то, что существует все-таки предельная агония, которая способна победить ее, и которую, в свою очередь, способен победить Рэтчет… ему приятно знать это.       Медик резко выпрямился, щелкнул тумблером на приборной панели, подключенной к голове Дрифта, и тот мгновенно провалился в оффлайн.              – Почему ты меня выключил? – Дрифт сердито отцеплял от себя остатки подключенных проводов. Хронометр уже восстановился и показывал, что почти целый час Рэтчет что-то делал с бесчувственным пациентом.       – Нужно было запустить пару тестов. После операции на нейросети мозговой модуль не давал тебе успокоиться. Обычная реакция, – пояснил Рэтчет невозмутимо. – Ты был… взбудоражен.       Возбужден.       О, Рэтчет не мог не знать, что Дрифту нравится все это. Не мог не догадываться, о чем Дрифт мечтает – тщетно. Об этом они никогда не поговорят.       – Все прошло отлично. Зайдешь через пару дней, и я протестирую повторно. Но если будешь чувствовать неполадки – сразу обращайся.       – Ха. Когда я жаловался на твою работу? – тряхнул головой Дрифт, спуская ноги с платформы. Казалось удивительным, что корпус снова его слушается.       Рэтчет молча постучал его по клыкам, напоминая о глупой жалобе на слишком острую заточку. Шлак, он не забыл… он никогда не забудет. Это было, наверное, почти обидно для него.       Хотя он и задержал руку у рта, Дрифт больше не пытался поймать его палец.       Это было так… жалко! Он выдал…       Впрочем, что он выдал? Рэтчет все понимает. Дрифт будет отдаваться ему в руки, а он будет делать его идеальным. Но то, что для Рэтчета – единственная цель, для Дрифта – лишь приятный бонус. Да, ему нравится становиться быстрее, сильнее, выносливее, нравится быть идеальным оружием, созданным Рэтчетом, но главное – не это.       – Что касается вентсистем, – сказал Рэтчет строго, – ты, очевидно, все-таки нуждаешься в паре рекомендаций. Стресс-тест был пройден неудовлетворительно.       – Но пройден, – хрипло и упрямо произнес Дрифт.       – Но неудовлетворительно, – Рэтчет поднял палец. – Ты не пользуешься всеми ресурсами, которые я тебе дал. Но теперь я это знаю, и мы этим займемся.              

*

      Рэтчет остался в лаборатории, как всегда. Экипаж «Лост Лайта» говорил о ней как о мрачном логове отшельника, хотя Рэтчет никогда не был отшельником. Слишком погруженным в свои планы – да, но не замкнутым и уж тем более не мрачным. Ему давно было все равно, как другие воспринимают его улучшения (а как правило, попавшие ему под скальпель были в ужасе и до, и после проапгрейживания в онлайне), но… Дрифт знал, что благодарность Рэтчет ценит все равно. Ведь благодарность – это понимание. Признание. Рэтчет слишком альтруистичен, чтобы работать – творить – ради признания, но это не значит, что оно ему неприятно.       Дрифт поднялся на несколько ступеней, оставив дверь лаборатории за спиной, и оказался в основном медбэе. Номинально это тоже – территория Рэтчета, действующего главы Медицинской службы, но фактически ее захватил Ферст Эйд, вторую половину войны бывший его заместителем.       Несмотря на то, что «Лост Лайт» подобрал его с Праймусом забытой исследовательской станции Праула, и при первой встрече Ферст Эйд предпринял недвусмысленную попытку убить и старого – ненавистного – начальника, и второго помощника капитана, на корабле он устроился неплохо. Он умел подмасливать важных мехов и подстраиваться под обстоятельства, а Родимус, на корпус которого Рэтчет давно смотрел горящей оптикой, явно имея пару-тройку идей по его усовершенствованию, от появления кого-то адекватного в медбэе был в полном восторге.       Дрифта Ферст Эйд подбешивал, и он не упускал возможности устроить ему веселое приключение, вроде той встречи с Вирлом, но в последние месяцы они, кажется, нашли компромисс.       Сейчас Ферст Эйд был в медбэе один. Он лениво щелкал пальцами по клавиатуре, удобно развалившись в кресле, и, когда появился Дрифт, лишь слегка повернул голову. Красный визор сузился с одного края.       Он, должно быть, слышал… да, точно слышал. Рэтчета в последнюю очередь заботила звукоизоляция лаборатории – и Дрифт сам не раз, заходя в медбэй, первым делом улавливал вопли из-за двери.       Шлак. Можно представить, что за слухи поползут по «Лост Лайту». Все у Рэтчета кричат и сливают отработку, это не нонсенс, но… вопящего Дрифта, впервые так надрывающего вокалайзер, можно превратить в славную историю.       Как и кадры, на которых он благодарно целует руку, вышвырнувшую его за грань и вернувшую обратно.       Такое оружие Ферст Эйду давать нельзя.       – Запись, – потребовал Дрифт, целенаправленно пересекая медбэй.       Ферст Эйд некоторое время назад поделился с ним своим секретом. В лабораторию Рэтчета ему как-то удалось пропихнуть камеры наблюдения – так, кажется, даже Ред Алерт не рисковал, а если и рисковал, то пока тщательно скрывал это. Дрифт обычно выкупал у него записи операций – своих – за различные услуги. Ферст Эйд первым это предложил, и было глупо не воспользоваться.       Он не сомневался, что у ушлого медика сохраняются копии. Но этой записи у него не останется.       – Не так быстро, – Ферст Эйд равнодушно отвернулся. – И не бесплатно…       – Запись, – в одно мгновение лезвия меча замерло у горловой магистрали. – Немедленно.       Дрифт был уверен, что Ферст Эйд не наблюдал в режиме онлайн. Он ненавидел все, что Рэтчет делал, и записями пользовался только для шантажа или получения выгоды. Если бы ему было свойственно хоть немного восхищения перед опытом Рэтчета, Дрифт еще мог бы заподозрить, что Ферст Эйд следил за ходом операции, но – нет. Все эксперименты Рэтчета над чужой выносливостью вызывали у него презрение, как и других недалеких мехов, не понимавших, что на самом деле значат испытания на его ремплатформе.       Дрифт никогда не чувствовал себя таким живым, как когда Рэтчет заканчивал с ним. Взбудоражен? Рэтчет подобрал подходящее слово.       Итак. Ферст Эйд ничего не увидел – и не увидит. Не скопирует себе. И никогда не использует эти записи против Дрифта.       Все, что происходило внутри, принадлежит только двоим: Дрифту и Рэтчету.       – Не стоит так со мной, Дрифт, – протянул Ферст Эйд.       Он зарвался в последнее время. Успокоился, потому что заслужил расположение Родимуса и других мехов. Никто не стал бы угрожать Ферст Эйду всерьез хотя бы потому, что тот стал единственным квалифицированным медиком на корабле, к которому можно было обратиться без страха проорать следующие пару часов под скальпелем в абсолютном сознании. Раньше вывернуть сустав значило обречь себя на внутриполостную операцию, потому что Рэтчету показалось интересным переделать камеру искры, так что… Да, Ферст Эйд привык к тому, что ему не перечат.       – Если я тебя убью, Родимус уж как-нибудь меня простит, – Дрифту не терпелось обломать нахального медика. – Поверь.       – Верю, верю… любимая игрушка капитана, – Ферст Эйд приподнял ладони над столом, как будто сдаваясь.       – Пошути еще, подстилка врекерская, – осклабился Дрифт, надавливая на меч, немного протирая шланг. Пока – не до энергона.       Ферст Эйд вывел на экран содержимое памяти и выделил последнюю запись. Дрифт скинул ему личный канал и вздернул файерволы до предела, приготовившись к тому, что Ферст Эйд – специалист по вирусологии – немедленно закинет ему кроме видео еще какую-нибудь дрянь.       Но он получил только небольшой пакет данных, который распознавался как безопасный. Ха! Ферст Эйд знает, с кем лучше не ссориться.       – Теперь удаляй, – приказал он, не убирая меча.       – Ты меня интригуешь, – прошептал Ферст Эйд. – Он тебя наконец-то трахнул, что ли?..       В тот же миг маска Ферст Эйда встретилась со столешницей. Дрифт не сдерживался и бил со всей силы, а теперь захватил шлем так, чтобы медик не вывернулся.       В ответ Ферст Эйд весь заискрил, и руку Дрифта обожгло электрическим ударом. Обычно любой, кто лез к Ферст Эйду в ближнем бою, быстро падал оземь с непроизвольным сокращением всех сервоприводов, потому что медик генерировал мощные заряды от собственной искры и направлял их на внешний корпус. Выведенные на броню контакты били по противнику, не принося перегрузок владельцу.       Но нейросеть Дрифта не замкнуло от этого удара. О, Рэтчет… как будто нарочно. Специальное оружие против того, кто уверен в своей неприкасаемости.       Дрифт рассмеялся, зная, что Ферст Эйд сейчас ошеломлен неудачей. Но давать ему шанс выбросить заряд побольше не стоило – верхний предел мощности Ферст Эйда был слишком высоким, чтобы даже совершенная нейросеть справилась. Дрифт наблюдал это своей оптикой и знал, что лучше не рисковать.       Он еще несколько раз ударил Ферст Эйда головой о стол, а после протолкнул меч вдоль шеи – под броню. Неглубоко, но достаточно, чтобы в любой момент вспороть грудной отсек одним ударом. Уж свои мечи Дрифт натачивал старательно, и никакая броня Ферст Эйду уже не поможет.       Трахнул? Даже притом, что Дрифт с охотой отдал бы Рэтчету все, что у него есть, и сделал бы все, что бы тот сказал сделать, действительно ценным было не это. Ферст Эйд даже не понимает… и пусть.       Одержимость Дрифта операциями легко заметна, но если кто-то хочет посмеяться, пусть смеется с мечом в горле.       А Ферст Эйд пусть посмеется над своим положением на этом корабле. Да, Родимусу он нравится больше Рэтчета, но все помнят, на кого Ферст Эйд работал, и… кто-нибудь верит, что существуют бывшие агенты Праула? Случись что подозрительное, Ферст Эйд станет первым претендентом на переплавку.       – Скажи еще что-нибудь, пожалуйста, – насмешливо попросил Дрифт.       Если тот усилит заряд сейчас, Дрифт дернет рукой – и Ферст Эйду придется лечить себе отрубленную голову.       – Я… удалю.       – Хороший ботик, – протянул Дрифт, чуть ослабляя хватку на шлеме, чтобы Ферст Эйд мог приподнять голову. – Делай.       Ферст Эйд потянулся – осторожно, без резких движений – и двумя кликами сначала удалил запись, потом почистил лог. Никаких следов. Опытный специалист сможет восстановить данные, но едва ли Ферст Эйд захочет рассказывать кому-то о том, что поставил у Рэтчета камеры и собирает на всех – на Рэтчета! – компромат.       Ред Алерта вполне достаточно, чтобы все страдали от паранойи, но Ред Алерт хотя бы веселиться умеет, а тут…       Такие слухи быстро его погубят.       Дрифт обернулся на дверь лаборатории. Как Рэтчет может не знать? Или… или ему просто неинтересно? Может, он в курсе, просто дает Ферст Эйду ложную надежду, потому что – Дрифт это знает – ему нравится смотреть, как тот выбивается из сил ради недостижимой цели. Вертится, как может, лишь бы стать главным, но никогда не станет.       – Живи, – Дрифт потянул меч наверх.       Ферст Эйд провожал его пристальным взглядом, потирая почти разорванную магистраль. Его маска была измята ударами о ребро столешницы.       Он поставлял Дрифту записи, потому что только ими можно было подкупить второго помощника Родимуса, но теперь… тот дал понять, что может брать их сам. Безнаказанно.       Дрифт пообещал себе относиться внимательнее ко всему, что потенциально может быть источником заразы. Чего не отнять у Ферст Эйда – так это того, что он блестящий инфекционист. И с сегодняшнего дня Дрифт бесит его еще сильнее, чем раньше.       Стоит ждать сюрпризов.              

*

      Дрифт не смог заставить себя сразу же пересмотреть всю запись. Воспоминания были слишком яркими, крик будто прилип к губам пленкой, которая ничем не оттиралась, а под честплейтом саднило, стоило слегка нагнуться. Рэтчет обработал все нановосстановителем и неизбежные мелкие повреждения вскоре исчезнут, но пока шрамы от операции еще были свежими.       И все равно Дрифт сел на платформе, откинувшись на стену, и, взволнованный, перемотал на последний час – тот, который он пробыл в оффлайне. Рэтчет обходил неподвижный красный корпус, который только что был напряжен, но теперь резко обмяк, а Дрифт со стороны жадно наблюдал за каждым его движением.       Рэтчет не торопился. Он тщательно отчищал броню от потеков энергона, но его движения, как Дрифту ни хотелось бы обратного, были лишены чего-то… личного. И тем не менее – пальцы, проглаживающие детали… почему Рэтчет отнял у него возможность это почувствовать? Так скрупулезно, заботливо, медленно… медленно… Рэтчет даже отполировал царапины, которые Дрифт щедро себе наработал, колотясь руками и шлемом о платформу.       После бешеного испытания кулеры еще похрипывали. Рэтчет сказал, что все в порядке, и вентсистемы придут в норму без хирургического вмешательства – да и Дрифт не был готов еще к одной операции сегодня, он знал свой предел. Еще Рэтчет сказал ему не напрягать вентиляцию в ближайшие пару дней.       Ха. Дрифт будет непослушным пациентом, потому что невозможно смотреть эту запись – и не перегреваться.       И не стонать тихонько, представляя, как Рэтчет протирает броню на поясе, бедра, шею… Дрифт понимал, почему тот его отключил. Все самое важное закончилось. Корпус пациента нужно было привести в порядок, но это – рутина. Скука. Совсем не то, что работа с оголенной нейросетью под искренний аккомпанемент воплей.       Рэтчет занялся его рукой, той, которой Дрифт под конец операции цеплялся за него до хруста в суставах. Он проверил все шарниры, прежде чем перейти к дальнейшему осмотру.       Дрифт сжал собственные пальцы, пытаясь вообразить, как истерзанная нейросеть отреагировала бы на это внимание.       Потом Рэтчет напрямую подключился к его медпанели и уставился на экран, изучая показания. Его пальцы спокойно лежали на броне, не постукивали, не сдвинулись даже немного. Просто тяжелая красная ладонь на красном металле.       Дрифт подлез рукой под пластину честплейта, нашаривая нужную точку контакта. Он хотел бы почувствовать, как Рэтчет подключается. Можно, чтобы было больно. Только чтобы – еще. Еще.       Детали местами уже немного разошлись, увеличивая охлаждение. Дрифт продолжал наблюдать.       Несмотря на эту мучительно спокойную работу, Рэтчету не был безразличен его корпус. Не был безразличен он сам. Дрифт ни на что не надеялся особенно – он понимал, что на записи не будет ничего… двусмысленного. Рэтчет не стал бы ласкать его или… Просто немыслимо, чтобы он хоть раз проявил что-то подобное к своему проекту.       К любимому объекту экспериментов.       Дрифт тихо застонал сквозь денты, вжимая ладонь в броню там, где лежала рука Рэтчета, стараясь надавить на спрятанный под ней медицинский разъем.       Он будет нужен Рэтчету столько, сколько тот захочет. Нет, он будет нужен ему всегда, потому что совершенства нельзя достичь.       Сегодня Дрифт не отключился только ради Рэтчета. Невероятно приятно было знать, насколько тот ценит это.       И Дрифт будет ценить каждый знак внимания. Каждый надрез. Каждый взгляд, даже сердитый – а он часто сердитый, когда Дрифт вваливается посреди работы Рэтчета с какими-нибудь дурацкими приказами Родимуса.       Смелые мечты – смелыми мечтами. Ему не нужна другая награда.       Дрифт до боли впился клыками в нижнюю губу и просунул пальцы в стык уже расходящегося кодписа, проматывая запись немного назад, до той сцены, где Рэтчет счищает энергон с его губ и…       Благодарит его в ответ – за подаренный сегодня крик жизни.       – Спасибо, – шепчет Дрифт, пока просто разминая приемную систему. – Спасибо…