Всё посвящено ей

Музыка — универсальный язык человечества. Лонгфелло Г.

      Взмах палочкой, плавное движение смычка — и музыка заструилась по всему залу мягкими волнами, окутывающими и приглашающими погрузиться в них еще глубже. Постепенно за струнными инструментами вступают и духовые. Музыка плывет по всему помещению, плавно, потом быстро, снова замедляясь, становится громче. Но внезапно звук прерывается, отовсюду не доносится ни шороха, все музыканты застыли в немом внимании к дирижеру, который в свою очередь недовольно смотрел на группу альтистов.       — Почему вы не закончили вовремя? Ваша партия прерывается, а вы не остановились. Прошу вас, всё внимание на меня, если вы не слышите своих соседей.       — Конечно, Теранс, — ответили дирижеру двое молодых альтистов, которые и сыграли свои партии дольше, чем того требовалось.       — Спасибо за понимание, — уже без ноток какого-либо раздражения произнес направляющий оркестра, слегка кивнув головой.       — Прости меня, Теранс, но я вынуждена напомнить о том, что время репетиции уже как полчаса назад подошло к концу, — девушка, руководитель группы первых скрипок, поднялась с места, мягко оглядела всех музыкантов, и обратилась к дирижеру. — Поэтому мы, увы, допускаем ошибки в том, что уже отработано не один раз. Оркестру нужен отдых, и ты знаешь это лучше меня.       — Конечно, Амалия, я знаю. Тогда спасибо вам за сегодняшнюю игру. Можете быть свободны.       По залу теперь поплыл шорох листов бумаги, приглушенные защелкивания футляров и кейсов, а после и мягкие звуки шагов. Теранс Албертсон продолжал стоять на своем месте и наблюдать за удаляющимися музыкантами. Они ему улыбались, пожимали руку, посылали воздушные поцелуи и прощались до следующей репетиции. Молодой дирижер не сходил со своей позиции до того, как последний музыкант не выйдет из зала. А последней всегда оказывалась Амалия Нельсон — концертмейстер первых скрипок и всего оркестра. Девушка стояла недалеко от места дирижера и также в ответ отвечала всем тем, кто прощался с ней, смеялась и желала спокойной ночи.       И вот они остались вдвоем на сцене в концертном зале. Теранс Албертсон буквально отмер, отнял свой взгляд от середины сцены и повернулся к Амалии.       — Ты домой? — негромко спросил он и отправился к выходу из зала. Девушка лишь кивнула и отправилась следом за молодым человеком.       — Прости меня, я действительно не мог наблюдать за временем, мне казалось, что мы репетируем не больше часа.       — Не за что извиняться, Теранс. Как будто я не знаю эту твою привычку. А вот оркестр еще не привык, так что поэтому я тебе и напоминаю.       — Спасибо, что заботишься о них и обо мне.       — Не за что. Именно поэтому я твой концертмейстер, чтобы помогать тебе с оркестром, — девушка улыбнулась, когда их взгляды встретились, а молодой человек помог ей накинуть пальто. На дворе была ранняя весна.       Они шли по улице в тишине. В тишине ехали и в метро. Но это только внешне. На самом деле они слышали музыку во всем и везде. Так и Амалия тихо пропевала про себя мелодию на ритм постукивания колес вагона метро. А Теранс мысленно проигрывал на фортепиано партитуру.       Да и сами они как будто излучали мелодии. Она — медленную скрипичную партию во второй октаве, наполненную умиротворением и спокойствием, на фоне которых всё-равно были слышны тонкие нотки грусти, усталости, смиренности. Он — низкую фортепианную мелодию, в которой чувствовалось напряжение, сосредоточение и легкое волнение, а также наслаждение и предвкушение пронизывали невесомыми нотами его партию.       А вместе двое этих музыкантов создавали какую-то необъяснимо захватывающую музыку, сливаясь в одно цельное произведение, удивляющее своей гармонией высоких и низких, плавных и резких звуков.

«Ты — музыка, но звукам музыкальным Ты внемлешь с непонятною тоской».

***

      — Ты снова будешь репетировать партитуру дома? — поинтересовалась Амалия, когда они выходили из метро.       — Да, я снова буду проигрывать ее на пианино, пока есть время.       — Значит, ты снова даже не поешь. Тогда я зайду к тебе ненадолго.       — Отлично. Ты мне поможешь. Подыграешь на скрипке.       — Как скажешь, — негромко ответила девушка, взглянув в ночное небо. Она скучала по звездам, ведь в городе их практически не видно. Просто черное покрывало, залитое городским светом уличных фонарей, квартир, машин.       Амалия и Теранс были практически соседями. Их разделяло лишь пару домов. Жили каждый один на своей съемной квартире. Поэтому часто бывали друг у друга в гостях.       Молодые люди зашли в квартиру Теранса, и ее хозяин, не думая ни минуты, пошел к пианино, стоящему в комнате. Амалия же направилась на кухню: заваривать чай и проверять содержимое холодильника.       Пока девушка разливала чай, она услышала звонок телефона в кармане пальто Теранса. Тот не слышал его за звуками пианино, а отвлекать она его не собиралась.       — Да, я вас слушаю, — ответила на звонок девушка.       — Амалия, ты? Хотя кто же еще мне может ответить с телефона Теранса, кроме самого Теранса.       — Прости, Дженни, он не слышит. Ты что-то хотела ему передать?       — Да, и я даже рада, что трубку взяла ты, а не он. Из-за непредвиденных обстоятельств я завтра опоздаю на репетицию. Пожалуйста, извини меня и извинись перед ним. Но я обязательно приду.       — Конечно, я понимаю. Я передам Терансу твои слова и извинения. Обязательно разберись со всеми проблемами, не успеешь завтра что-то пройти или услышать на репетиции, я после тебе обязательно скажу и покажу.       — Спасибо, я тебя обожаю, милая! — с радостью и нежностью произнесла девушка на другом конце телефона.       — Не за что. До завтра, Дженни.       Закончив разговор, Амалия отправилась на кухню, забрала две чашки с черным чаем с мелиссой и отправилась в комнату к Терансу. Поставив одну из чашек на его пианино, она села рядом на диван и закрыла глаза. Звонок Дженни заставил ее вспомнить самый первый раз, когда она позвонила Терансу, а вместо него на звонок ответила Амалия.       — Ну что, Амалия, признавайся, вы же пара с нашим дирижером. Честно, никому не скажу, если не хочешь, просто это идея давно зародилась у меня.       — Нет, Дженни, — улыбнулась Амалия, — мы не пара. Мы с ним очень хорошие друзья детства. Получилось так, что мы вместе закончили одну музыкальную школу, после музыкальное училище, а потом он уехал в другой город для обучения в консерватории. И я спустя пару лет тоже уехала за ним. А Теранс, оказывается, ждал меня, даже сам нашел съемную квартиру в доме, что находится недалеко от его.       — Ладно, я теперь поняла, почему между вами такое взаимопонимание. Оказывается, вы просто знаете друг друга давно, — на этих словах Дженни Амалия очень тепло улыбнулась, соглашаясь с ее словами, и явно довольная ими.       — А, честно, жалко, что вы не пара, — продолжила Дженни. — На него точно заглядываются девушки. Молодой, красивый, высокий, темноволосый парень, с аккуратными чертами лица и холодным взглядом. Многим такие нравятся. Да и ты замечательная: стройная, невысокая девушка с завораживающей внешностью. Никогда не задумывалась над этим, Амалия? Распустила бы ты свои каштановые волосы, посмотрела своими зелеными глазами в самое его сердце и так смущенно улыбнулась, и тогда он бы взгляда от тебя не оторвал никогда больше.       — Если бы всё было так легко, — рассмеялась Амалия. — Навыдумывала столько всего ты. Только одно это точно — мимо него ничей взгляд не пройдет, не задержавшись. Но любит он только музыку, от того так холоден его взгляд. </i>       — Амалия, возьми, пожалуйста, скрипку и сыграй эту партию.       — Конечно, Теранс.       Девушка достала инструмент из футляра, прислонилась смычком к третьей струне, вздохнула и дождалась первой ноты, сыгранной Терансом на пианино, чтобы начать и свою партию. И комната снова погрузилась в музыку. Амалия играла волнительные ноты, как будто в темную морозную ночь мёл ледяной зимний ветер. Там чувствовалось отчаяние, одиночество, борьба и детская обида за то, что в эту ночь на небе нет ни звезд, ни луны, чтобы быть с ним и поддерживать его. И ноты Теранса делали эту историю драматичнее, глубже и отчаяннее.       — Это всё, Теранс? — спросила Амалия, когда этот отрывок подошел к концу.       — Да, здесь всё. Очень сильный отрывок. Если все первые скрипки будут его играть так же, будет замечательно. Именно то, что нужно. Попробуй завтра задать им именно такое исполнение, у них получится.       — Я тоже так думаю. Что ж, тогда я пойду. И еще, звонила Дженни, предупредила, что опоздает. У нее непредвиденные обстоятельства.       — Виолончелистка?       — Да.       — Ладно, надеюсь, что ненадолго.       — Отдохни, Теранс, ты устал. Ложись спать прямо сейчас.       — Посмотрим. Спокойной ночи, Амалия.       — И тебе.       Холодный воздух помог Амалии восстановить своё эмоциональное равновесие.

«Зачем же любишь то, что так печально, Встречаешь муку радостью такой?»

***

      В зале постепенно появлялись музыканты, занимали свои места в оркестре и начинали разыгрываться. И когда пришло время начинать репетицию, дирижера не было на месте.       — Я думаю, что наш дирижер сегодня задерживается, поэтому давайте начнем репетицию без него, — объявила Амалия, встав на место Теранса перед оркестром. — С чего начнем сегодняшнюю репетицию, так это с того, что первым скрипкам я покажу, как играть общую партию во втором отделении. Постарайтесь делать при игре такие же акценты, какие сейчас покажу я. Это пожелание Теранса.       И она снова начала играть то, что играла вчера вместе с Терансом. Группа первых скрипок после завершения игры Амалии стала повторять эту же партию, стараясь выполнить близко к исполнению Амалии. Она что-то исправляла, кому говорила сыграть немного выше, а другим ниже, чтобы общая композиция получалась еще лучше. И когда у нее это получилось именно так, как она представляла, руку на плечо ей положил Теранс и кивнул. Амалия поняла, что он был доволен.       Тогда ей вспомнился самый первый день существования их оркестра — общее знакомство. В оркестре было около 70 человек, и все, как правило, недавно выпустившиеся ученики консерватории или всё еще ее студенты.       — Я хочу, чтобы мы с вами играли не всем известную классику, несмотря на то, что ее все любят, — говорил Теранс. — Я хочу, чтобы наш оркестр звучал по-особенному, хочу, чтобы у нас был свой стиль. В своем выступлении мы не откажемся от известных шедевров, объединенных общей идеей, но мы также и добавим свою музыку, написанную непосредственно вами. У меня уже есть готовая задумка, как всё это будет выглядеть, и я также хочу добавить в наш концерт то, что пишете вы. А я уверен, у вас есть собственные сочинения. Поэтому прошу, приносите мне всё, что у вас есть и всё, что бы вы хотели предоставить во всеуслышание.       Среди музыкантов поползи волнительные перешептывания. Кому-то эта идея очень нравилась, другим не совсем. Но всем было интересно, что же в итоге у них получится.       — Я уверен, — продолжал Теранс, — что в мастерстве у нас всё будет идеально, нам нужно лишь сработаться и составить программу выступления. А теперь давайте представимся. Подам вам пример. Я Теранс Албертсон. Мне 26 лет, выпускник первой консерватории по классам фортепиано и дирижерское мастерство. Я — дирижер нашего оркестра. И теперь, позвольте на вышесказанных правах представить вам концертмейстера оркестра и концертмейстера первых скрипок — Амалию Нельсон. Я знаю ее давно, поэтому сработаться мне с ней не составит труда, и концертмейстер из нее выйдет очень хороший. Она будет помогать представить мои идеи и видения нашего выступления для вас.       — Добрый день, — поднялась с места Амалия, немного удивившаяся подобному заявлению, но вполне понимая его. — Как было сказано до этого, меня зовут Амалия Нельсон. Мне 24, выпускник также первой консерватории по классу скрипки.       И за ней подобным образом представлялись один музыкант за другим.       На следующий день Амалия и Теранс распределяли каждого на своё место, потом собирали сочинения и не спали две ночи подряд, чтобы составить программу выступления. Точнее составлял ее Теранс, а Амалия лишь ассистировала ему. Но когда они закончили, на зачастую безэмоциональном лице Теранса девушка увидела выражения облегчения и довольства, которые сопровождались звуками пианино, наигрывающими легкую мелодию, подобную летнему дождику в солнечный день. А пока Амалия вспоминала события нескольких месяцев давности, Теранс занял своё место, и извинился за опоздание. После последней его фразы девушка вернулась на своё положенное место в оркестре и мечтательно улыбнулась. До исполнения задуманного ими концерта оставалось два месяца.

«Где тайная причина этой муки? Не потому ли грустью ты объят»

***

      — Теранс, я завтра снова буду петь с группой Софи. Поэтому сразу поеду туда, — завела разговор Амалия по дороге домой после репетиции.       — Да, конечно, я не против. В каком ресторане?       — В Маскара-холле. Очень большой ресторан, кстати, и очень красивый. А еще там прекрасная акустика.       — Тебе нравится петь в ресторанах?       — Мне нравится, когда меня слушают, когда я могу петь для кого-то и получать эмоции в ответ на вложенные в песню мои чувства. Я пела для тебя, Теранс, очень долгое время, именно для тебя, хотя меня и слушали множество других людей. И ты знаешь это, — она ненадолго замолчала, а потом снова продолжила. — В общем, если захочешь завтра нас послушать, только скажи мне.       — Ладно, я подумаю.       Теранс всегда был против того, чтобы Амалия пела в ресторанах. Ее пригласила в группу подруга Софи, с которой они были ровесницы, но учились на разных направлениях. Сначала Амалия была временной вокалисткой, пока группа искала нового человека. А когда их не устроила и новая вокалистка, они снова попросили Амалию помочь им в выступлениях на некоторое время.       Амалия никогда не думала о себе как о певице. За время обучения музыке она отшлифовала свой музыкальный слух, и это ей помогало красиво брать ноты. Но возможности своего голоса она знала, они были не так высоки как у профессиональных вокалисток. И чтобы не терять уже того, что она достигла в умении петь, она продолжать часто практиковаться.       — Софи, он пришел сегодня. Теранс сегодня снова здесь!       — Ты не ожидала этого?       — Я не думала, что он именно сегодня он будет слушать нас. Ведь вчера он мне сказал, что вряд ли сможет прийти.       — ‚Вряд ли‘ не значило отрицательный ответ. А теперь нам пора приступать к выступлению.       Этот случай произошел, когда Амалия в последний раз пела с группой в качестве временной вокалистки в первый раз. Она и Софи еще были студентками консерватории, а Теранс окончил ее.       Когда Амалия вышла вместе с группой, она сразу наткнулась на взгляд Теранса. Она была готова поклясться, что он был зол. Один из немногих случаев явного проявления его эмоций. Девушка так и слышала тяжелое наигрывание низких нот, сильное, не терпящее возражений нажатие клавиш фортепиано. Как будто бы приближалась жестокая, неумолимая буря.       Не петь она не могла, даже постоянно ощущая на себе этот взгляд. Но музыка и песни ее отвлекали. Сначала ее обволакивали нежные ноты, после беспокойные, красочные и позитивные, слегка резкие, неуверенные. А после было невыносимо тяжелое отчаяние, наполнившее ресторанный зал. Почему-то она не испытывала его так близко, как это получилось во время выступления. Посередине этой песни Теранс сменил свой взгляд на привычный отстраненный и вышел из зала. У Амалии тогда подкосились ноги, и она чуть ли упала.       — Софи, почему это так тяжело? — после того как закончилась песня, Амалия ушла в помещение для персонала. За ней сразу же последовала Софи.       — Что тяжело? — когда Амалия подняла голову, и Софи открылось ее лицо, она увидела, что оно было всё в слезах. Если бы Софи связывала музыку с ее состоянием, это была бы душераздирающая мелодия скрипки, на высоких нотах, сыгранных стаккато.       — Почему я его так люблю? Так невыносимо сильно. Я не могу видеть этот взгляд каждый день. Но не могу не видеть его, будет еще хуже. И ему, и мне. О, пусть небеса подарят мне больше терпения, — разрывалась в рыданиях Амалия, прижавшись к Софи. Софи чувствовала, какое безудержное отчаяние испытывала ее подруга, как одиночество и обреченность съедает ее. Эмоции Амалии были настолько сильны, что как будто бы Софи тонула в них и ощущала тоже самое, что и ее подруга.

***

      Все инструменты постепенно затихают, скрипки играют тихую мелодию легатто, альты добавляют низких нот в нее, но тут же в эту тишину постепенно начинают вступать духовые. Музыка снова приобретает быстрый такт, и все инструменты вливаются, делая звук громче. Скрипки уже перешли на сотийе, и мелодия из тихой перешла в триумфальную, приветствующую, радостную.       Дирижер улыбался, смотрел властно на группу виолончелей, показывая им играть быстрее, после переводил взгляд на трубы и тромбоны, закрывая глаза, что говорило музыкантам становиться тише.       Оркестранты уже моментально реагировали на указания дирижера. Они привыкли к его стилю дирижирования, понимали знаки, взгляды, движения. Всё уже казалось естественным, давно известным.

***

      — Это платье прекрасно на тебе сидит, Амалия. Бери его, очень красиво будет смотреться на концерте.       Дженни, Амалия и Эмма выбирали платья к предстоящему концерту. Две девушки уже подобрали себе платья, и Амалия была последней. Как того требует этикет платье было длинным, но не до пола. Заканчивалось оно на середине голени и представляло из себя насыщенный темно-зеленый верх из сатина с рукавами три четверти и высокую юбку солнце-клеш черного цвета.       Теранс, как дирижер оркестра, разрешил девушкам отойти от привычных черных платьев, заменив их на что-то в темных оттенках. Никаких ярких цветов не допускалось.       После покупок они решили зайти в кофейню и перекусить. Девушки были довольны сегодняшним днем и своими покупками.       — Интересно, что же будет после нашего концерта? — мечтательно спросила Дженни и своих подруг. Эмма также играла в оркестре в группе первых скрипок.       — Что ты имеешь в виду? — поинтересовалась у нее Амалия.       — Продолжим ли мы играть в таком составе.       — Думаю, что да. Теранс не хотел бы, и, возможно, даже не даст первому своему оркестру развалиться. Ведь это его идея, на что консерватория дала согласие.       — Хотелось бы, чтобы это было так. Кстати, о нашем дирижере. Он волнуется, Амалия? Ведь по нему невозможно ничего сказать.       — Думаю, что да, только сам этого не понимает. Он каждый вечер проигрывает партитуру дома на пианино. Только приходит с репетиции — и сразу за инструмент. Музыка — это его жизнь, единственная его любовь. Вы же сами видите, какой он обычно отстраненный, но как меняется, стоит ему только взять дирижерскую палочку. С его лица уходит незаинтересованный взгляд, губы трогает улыбка, скулы приходят в движении. Он то надменен, то удивлен, то зол, то в страхе, то влюблен. И с помощью этого мы и узнаем, как нам играть, где вступать, какие акценты делать. И тем не менее, все эти эмоции Теранс отдает только музыке. И только от нее их получает. Ему уже нет нужды в человеческих чувствах и эмоциях. Теранс проживает полноценную жизнь, наполненную переживаниями и моментами радости. Ему всего лишь нужно только встать за пульт дирижера или сыграть первую ноту на инструменте, чтобы испытать настоящую эйфорию, погрузиться в музыку. Он всё посвящает ей.       — Амалия, ты его так любишь, — тихо с благоговением произнесла Эмма.       — Очень, — улыбнулась Амалия, глядя на свою чашку с кофе и аккуратно крутя ее в руках. — А может и нет. Может быть, я такая же безумная, влюбленная лишь в его музыку. Возможно, только она меня наполняет всеми эти возвышенными чувствами любви и заставляет быть с Терансом любым способом. Ведь я столько раз слышала, как он играет, я обожаю слушать его сочинения. Я слышу музыку, просто глядя на него, он ее излучает в любой момент времени. А вообще, признаться честно, после одного переломного момента, случившегося со мной в студенчестве, я тоже все эмоции стараюсь получать только от музыки. Я хочу научиться быть как Теранс — равнодушной к эмоциям человеческим, чтобы мне хватало только того, что я испытываю когда играю или слушаю чью-то игру. И у меня это часто получается. Я знаю, что не смогу без Теранса, как он без меня, но когда мне тяжело, я беру в руки скрипку и погружаюсь в мир ее волнений и трепетаний, рисуя нотами себе другую жизнь.       — Амалия, прекрати, — ее оборвала Дженни, взяв за руку, — ты — не Теранс. Не лишай себя настоящих эмоций, полученных не только от последовательности нот. Мы все обожаем музыку, все погружаемся в нее с головой, но настоящих чувств она заменить не сможет.       — А что мне делать? Если только небо знает, как тяжело ожидать ответных чувств и как мучительно понимать, что их не будет. Теранс дарит мне то, что умеет и может. И я благодарна ему за это. Но свою чистую привязанность испытывает только к единственной женщине — музыке. И я научилась жить с этим и привыкла уже. Поэтому сейчас я смиренно улыбаюсь, хотя я уже слышу превосходную мелодию скрипки, полную драмы, цепляющую душу, проникающую в глубину, и как на смену этой мелодии приходит солнечная, блестящая, подобная пению птиц, весенняя мелодия, заставляя все зимние льды таять, освобождая землю молодому яркому солнцу.       — Всё будет хорошо, — произнесла Эмма. Амалия продолжала улыбаться с закрытыми глазами, а Дженни сильнее сжала ее руку.

«Что стройно согласованные звуки Упреком одиночеству звучат?»

***

      Репетиции продолжались. До концерта оставалось чуть меньше месяца. Оркестр уже находился в предвкушении своего выступления, и очень хотел наступления этого момента. Репетиции уже были посвящены небольшим доработкам, шлифовке звучания, оттачиванию игры. Никто уже не был против задержек и начала работы раньше времени. Оркестр приближался к идеальному звучанию, которое так хотел получить Теранс.       — Амалия, почему ты не позвонила, что придешь? — Теранс встречал на пороге своей квартиру подругу, которая забавно улыбалась, как люди, которые хотят преподнести сюрприз. Ее волосы даже не были собраны как обычно в высокую прическу, а спокойно развивались, пока девушка снимала верхнюю одежду.       — Потому что не успела. Я получила посылку от мамы, кое-что доделала дома и поспешила к тебе, — она уже самовольно отправилась в комнату и села на диван.       — Что это? — спросил Теранс, заметив как из бумажного пакета Амалия достает небольшой альбом.       — Садись рядом, и ты сам всё увидишь.       Теранс сел рядом с Амалией и взглянул на альбом в ее руках. Там он увидел фотографию, на которой изображены мальчик и девочка. Позади них стояло фортепиано, а сами дети выглядели слегка взволнованными. Это была первая встреча Амалии и Теранса. Они вместе только начали учиться в музыкальной школе.       — Я попросила маму прислать все наши с тобой общие фотографии, купила альбом, распечатала недавние наши с тобой фото и все вклеила сюда. Я подумала, что это очень символично. Скоро у нас действительно очень важный и большой концерт в оркестре. Твоем оркестре. Поэтому это наша с тобой небольшая история в фотографиях, с чего мы начинали и через что прошли, прежде чем оказались здесь.       Теранс неспешно вынул альбом из рук Амалии и начал листать его. Все фотографии были расположены в хронологическом порядке. Он смотрел на постепенно взрослеющих ребят. Вот они совсем маленькие дети, теперь уже подростки, студенты. Они то на концертах, то рядом со своими родственниками или другими ребятами, то только вдвоем во время исполнения каких-либо музыкальных произведений. Фотографий было небольшое количество, но зато все они были полны воспоминаниями. Последняя фотография была с выпускного Амалии из консерватории, который состоялся год назад.       — Мы обязательно запечатлеем момент нашего с тобой выступления, до и после него, и оставим эти фотографии здесь, — весело практически пропела Амалия и указала пальцем на пустую страницу.       — Амалия, ты совсем не изменилась, — Теранс развернулся лицом к своей подруге и встретился с ней взглядом. Она находилась всего лишь в пару десятков сантиметров от парня.       Амалия засмотрелась на него. В ее голове пронеслось, что всё это выглядит как сцена из однотипных фильмов про любовь, после чего парень и девушка не противостояли порыву и медленно сближались для поцелуя. Но это же Теранс, который явно даже не придает значения такому близком расположению их лиц. Тем более, нечего стесняться, они же друзья детства.       — Думаешь? — все еще не отрывала взгляд Амалия от глаз Теранса.       — Да, только похорошела и повзрослела соответственно.       — Теранс, а что если после концерта нашему оркестру прикажут долго жить, а тебе как дирижеру предложат взять другой оркестр или поработать с каким-нибудь профессиональным дирижером, который увидит в тебе огромный потенциал и заберет в другой город или страну. Ты оставишь меня одну?       — Если мне предложат взять другой оркестр, то я возьму тебя с собой, даже если там нет места еще одной скрипачке. А если пригласят быть протеже одного из лучших дирижеров, я непременно соглашусь. А потом уже будет зависеть от тебя, захочешь ли ты сменить оркестр, чтобы работать со мной, когда я вернусь или предложу тебе наоборот приехать ко мне.       — Конечно, ты прав, — она отвела взгляд на альбом и не поддерживала зрительный контакт. Лишь глаза Теранса были направлены на ее профиль, полуприкрытый распущенными волосами. — Чтобы быть в чем-то профессионалом, нужно постоянно совершенствоваться, учиться и стремиться только к лучшему. Прости меня, я не хочу, чтобы ты терял какие-либо возможности из-за меня, и не попрошу этого никогда. Наши пути бы всё равно рано или поздно разошлись, несмотря на то, сколько лет мы знаем друг друга. А теперь, Теранс, сыграй что-нибудь, пожалуйста. Только не нашу партитуру снова, а что-нибудь другое. Всё, что хочешь.       — Хорошо, если таково твоё желание.       Парень передал альбом Амалии, сел за пианино и поднял крышку. Ни секунды не думая, он начал играть умиротворенную мелодию, подобную небольшой лесной речке, которая неспешно течет, громко журча, огибая камень за камнем. Он играл и играл, вскоре это перешло в нежное звучание привязанности, чистой, наполненную настоящей преданностью. А в следующий момент это стало долгожданной встречей двух людей, с чувствами невероятной радости, облегчения, любви, определенности.       Теранс играл с закрытыми глазами, расслабленно полуулыбаясь. Он играл одно из своих сочинений, что Амалия еще не слышала до этого момента. Сама девушка, застывшая в невольном внимании к музыке и к самому Терансу, тихо встала с дивана и остановилась за спиной друга. Тогда с невероятной осторожностью она нагнулась и обняла его за плечи.       — Спасибо, Теранс, — уткнувшись ему в плечо проговорила она. — За всё спасибо.       И когда музыка прекратила свое звучание, Амалия отпустила Теранса, забрала альбом и ушла.

***

      Это была последняя репетиция перед выступлением. Концерт должен был быть через день. Музыканты волновались, но звучали превосходно. Тот идеал, заданный им Терансом, был достигнут.       Перед самым последним прогоном всего концерта, дирижер дал время оркестру немного передохнуть. Музыканты встали со своих мест, собрались в небольшие группы, стали общаться. Их разговоры были посвящены в основном предстоящему концерту, волнению, а потом уже и бытовым вещам. Теранс смотрел на них со своего места: как они улыбаются, смеются, шутят, внимают друг другу, где-то даже обнимаются. Им не только удалось сработаться, но многим еще и подружиться. Все они действительно сливались в одну общую мелодию. С одной стороны разные, а с другой такие близкие, создавали контрасты и превращались в музыку, что поражает своей глубиной, эмоциями, чувствами, сочетаниями, градиентами, переходами, тональностями.       Теранс видел Амалию в небольшой компании с Дженни, Эммой и еще несколькими музыкантами. Один из них о чем-то очень интересно рассказывал, что слушатели не отрывались от его повествования. Потом он отвел взгляд и от них, засмотревшись на другую группу. Но тут он внезапно услышал голос Амалии:       — Посмотри, разве не замечательный у тебя оркестр? — она стояла позади него и тоже смотрела на музыкантов.       — Да, ты права.       — Это твоя заслуга, ты их всех объединил в общей любви к музыке, научил работать вместе, а после они уже сами нашли много других схожих интересов и взглядов.       — И в этом есть твоя рука тоже. Кто же им так помогал достигнуть то, чего я хочу и понять это? Это же тоже было важным шагом в собрании оркестра — взаимопонимание не только музыкантов и дирижера, но между самими музыкантами. Ведь это ты их часто направляла в нужную сторону, а потом уже работали я и они сами. Так что этот оркестр наша заслуга, а не только моя. Из тебя вышел прекрасный концертмейстер. Я очень этому рад.       — Спасибо, Теранс, — она смущенно улыбнулась, подошла чуть ближе, и положила руку на его. — У нас будет замечательный концерт, и всё получится так, как надо.       Они встретились глазами, Амалия тепло рассмеялась и отвернулась от него к музыкантам, пару раз хлопнув в ладоши. Улыбка Амалии никогда не была яркой, зато она была теплой и по-настоящему домашней. Оркестр начал возвращаться на свои места.

«Прислушайся, как дружественно струны Вступают в строй и голос подают, -»

***

      И долгожданный день наступил. Музыканты постепенно собирались в концертном зале, желали друг другу удачи и дожидались начала выступления. Зрители постепенно заполняли места в зале. По данным предварительной продажи было выкуплено более 85% билетов. Теперь главное этих зрителей не разочаровать.       Теранс и Амалия уже тоже были в зале. Они разговаривали с оркестром, настраивали на предстоящее выступление и поддерживали каждого.       Но время подошло к началу. И сделав общий вдох, музыканты начали выходить на сцену за своим концертмейстером. Амалия шла впереди всего оркестра, и когда достигла середины сцены, поклонилась залу и повернулась к оркестру. Послышались аплодисменты. Музыканты сели на свои места и после того, как гобой сыграл ноту ‚ля‘, начали настройку инструментов для их одинакового звучания. И только спустя несколько минут на сцену вышел дирижер. Снова донеслись аплодисменты, дирижер поклонился залу, переглянулся с Амалией, которая уже тоже заняла свое место и прислонила смычок к струнам. И тогда вздохнув, он взмахнул палочкой.       Началась музыкальная филировка. Скрипки и трубы извлекали равномерные, долго выдержанные звуки. Когда филировка закончилась, вступили и солировали флейты. Они играли легкую, игривую мелодию, приглашая зрителей погрузиться в их выступление и отправиться с ними в мир их музыки. А дальше их ритм снова подхватили скрипки, используя мартле и, ускоряя темп, они сыграли приветственное вступление своих путников дважды. Потом постепенно замолкали, и наступила небольшая пауза.       Вступали игру трубы и фаготы. Первой была медленная, тревожная композиция. Альты нагнетали атмосферу, музыка получалась мрачной, наполненная разочарованием и недовольством. Вскоре низкое звучание углубляли виолончели. После они взяли солирование, вступили скрипки, трогая струны и создавая тяжелую тихую мелодию. Они играли так, пока эта мрачность не перешла даже в страх, в передаче которого снова главная роль была отведена скрипкам. Они играли то медленно тихо, то врывались внезапно громко, быстро водя смычком по струнам, снова утихали. Создавалось впечатление погони между двумя силами: что боится и что пугает.       И тут громом грянули трубы, разгоняя сгустившуюся темноту, давая проблеск свету в виде кларнетов и флейт. Они постепенно разгоняли мрак льющейся плавной мелодией. И страх полностью исчез. Наступала радостная позитивная тональность звучания оркестра, которая вскоре имела уже более быстрый темп. Трубы гремели со скрипками, возвещая о том, что эта победа, они победили и могут быть довольны. Композиция подошла к концу, и снова наступила пауза перед новой.       Оркестр был в полном внимании к дирижеру и исполняемой ими музыки. Теранс продолжал уверенно руководить, постоянно следя за каждой группой музыкантов и не глядя перелистывая листы партитуры.       Начиналась новая композиция, более светлая и веселая, чем предыдущая. Задавали настроение трубы и практически солировали на всем протяжении этой части. Им помогали другие инструменты, создавая такую легкую мелодию. Где-то она походила на сцены из старых юмористических фильмов. Где-то слышались короткие забавные истории. А в моментах звучало так, как будто произошел какой-то неловкий случай, и человек пытается справиться и выйти из него победителем. Это часть не могла оставить без улыбки.       А после наступала трогательная история любви. Нежная, умиротворенная, но наполненная испытаниями. Скрипки так нежно расписывали ее наравне с виолончелями и фортепиано. И в ней было всё: влюбленность, первые ссоры, прощения, долгое и мучительное расставание и, в конце концов, долгожданное воссоединение двух влюбленных. Эта часть была настолько проникновенной, чарующей, душевной, что слезы тронули глаза некоторых слушателей.       И затем - яркая и летящая часть, солистом которого являлась первая скрипка — концертмейстер. Она играла возносящую, захватывающую мелодию невероятного счастья, буйную на краски и просто наполненную ими. Тысячи цветов как будто раскрывались в это время, солнце не уходило за горизонт совсем. Ей помогали остальные скрипки, и создавалось впечатление безграничного удовлетворения, что плавно переходило в умиротворенность, спокойствие и определенность.       Здесь кончалось соло концертмейстера оркестра, и наступала заключительная часть, подводящая итог, постепенно растущая и по громкости и по темпу. Она звучала торжественно и довольно. И к концу музыка громко гремела. Как будто музыканты находились в настоящем восторге и в приподнятом состоянии духа, что благодарили таким образом своих слушателей.       И всё. Последняя долгая триумфальная нота, сыгранная снова трубами и скрипками завершила концерт. На смену грохоту труб пришел грохот аплодисментов. Теранс очнулся после этого замечательного завершения и открыл глаза. В его глазах горели огни, Амалия видела их. Он окинул взглядом оркестр и повернулся к публике. Шум аплодисментов не стихал. Он низко поклонился им, приложив одну руку к сердцу, а вторую спрятав на пояснице. А после он подошел к Амалии, взял ее за руку, чтобы она поднялась. По обязательной традиции дирижер должен разделить аплодисменты с концертмейстером и пожать ему руку, таким образом через него благодаря весь оркестр за выступление. Но Теранс не пожимал руку девушке. Он поднес ее к губам и мягко поцеловал. Амалия завороженно наблюдала за этим жестом, а потом встретившись взглядом с Терансом, кивнула и с мягкой улыбкой повернулась к залу.

***

      После концерта оркестр и приглашенные гости отправились на небольшой банкет. Музыканты веселились, смеялись, радовались своему выступлению и тому, что оно пришлось по душе публике. Их усилия и труд на протяжении нескольких месяцев получили свою благодарность.       В начале банкета звучали слова приглашенных гостей, известных людей, связанных с музыкой. Они поднимали свои фужеры с шампанским, восторженно говорили о музыке в общем и с комплиментами отзывались об оркестре Теранса. Позже официальное слово дали и дирижеру, в котором он поблагодарил своих музыкантов, рассказал присутствующим немного о жизни оркестра до сегодняшнего выступления и с надеждой пожелал, что это не последний их концерт. За что все дружно и выпили шампанского.       После официальных слов банкет стал менее формальным. В небольшом зале с длинным столом заиграла ненавязчивая музыка, присутствующие стали обсуждать между друг другом совершенно разные темы. Больше всего внимания было уделено дирижеру и рядом с ним стоящей Амалии.       — В оркестре не будет гармонии тогда, когда гармонии нет между дирижером и концертмейстером, — эти слова принадлежали музыкальному критику, который вел свой блог, посвященный обзорам на выступления симфонических и эстрадно-симфонических оркестров. Мужчина с простотой разговаривал с Терансом, одновременно внимательно изучая его взглядом. — Ваш оркестр состоялся, потому что между вами, мистер Албертсон, и концертмейстером вашего оркестра поразительная гармония и взаимопонимание. Должен сказать, это заметно даже внешне, если к вам как следует присмотреться. Что вас связывает?       — Наша общее прошлое, настоящее, и, смею надеяться, будущее, — ответила Амалия. Она не была уверена, что вопрос мужчины был адресован кому-то лично, поэтому она даже не дала Терансу ответить своё видение первым.       — Амалия права. Мы с ней знаем друг друга с самого детства.       — Вы не пара? — к разговору присоединилась супружеская чета — концертмейстер оперного оркестра и его супруга. Вопрос принадлежал именно женщине.       — Мы очень хорошие друзья, — ответила Амалия снова, потому как Теранс не отвечал, а молча наблюдал за разговором.       — Вас не только приятно слушать, но и приятно смотреть, — теперь уже произнес супруг. — Вы составляете очень красивый дует.       — Спасибо, нам приятно это слышать, — вступил и Теранс.       — А позвольте вопрос, — снова присоединился музыкальный критик, — почему вы выбрали именно такую последовательность музыкальных произведений? А именно почему решили начать с такой мрачной композиции?       — Сегодня сыгранный концерт для меня — это история одного человека, которым может отказаться любой из нас. Выступление было начато с таких тяжелых композиций по той причине, чтобы показать, что не важно из-за чего у человека на душе такие темные эмоции, которые впоследствии переходят в анормальный страх, каждый может их побороть. Нужно всего лишь желание и усилие, перестать бояться обжечься еще раз, а встать и идти дальше.       Дальше вы услышали такую веселую, забавную композицию, которая является логическим продолжением первой. Когда человек переборол всё эти мрачные эмоции, то взглянул на мир по-другому. Наш герой стал постоянно улыбаться, он не боялся смешить людей и делать то, что сам захочет, даже если при этом попадет в неловкую ситуацию.       А потом в его жизнь пришла любовь, которая все в ней поставила на свои места. Герою стало безумно спокойно, и жизнь получила какой-то определенный смысл, особенно после того, как он пережил долгую разлуку со своей любовью. А когда они снова встретились, тогда окончательно в нем всё пришло в равновесие. Таковой я вижу эту историю. Стоит заметить, что многое в нашем концерте это сочинения членов оркестра и мои собственные.       — Что ж, я так и предполагал. Спасибо вам за полное объяснение видения собственного концерта и за выступление в общем.       Когда разговор с супружеской парой и музыкальным критиком закончился, к Амалии и Терансу подошел дирижер успешного симфонического оркестра, который был выпускником первой консерватории, поэтому не отказал на приглашения приехать на этот концерт. Амалия ожидала, что он непременно захочет поговорить с Терансом.       — Еще раз добрый вечер, мистер Албертсон и мисс Нельсон. Спасибо за ваш концерт. Мне понравился оркестр. Думаю, это была неплохая идея, организовать симфонический оркестр полностью из выпускников первой консерватории. Вам, как дирижеру, мистер Албертсон, должен сказать, что мне не совсем понравилась последовательность композиций и их целостность, но мне понравилось звучание и то, как вы заставили оркестр играть эти композиции. Это действительно было на высоте.       — Спасибо, мне приятно слышать это от вас.       — Не стоит благодарностей. Простите меня, мисс Нельсон, но можем ли мы отойти с мистером Албертсоном для личного разговора?       — Да, конечно. Не имею никаких возражений.       Тогда двое музыкантов удалились подальше от скопления народа.       Амалия осталась одна и решила найти Дженни, Эмму или еще кого-нибудь, с кем бы она могла просто поговорить. Но она сама не могла не заметить, как постоянно поглядывала в сторону двух дирижеров. Они очень долго разговаривали, а некоторые гости уже даже стали покидать банкет.       И потом, надолго потеряв Теранса из виду, она заметила, что их нет. А позже она узнала, что они тоже уже ушли. Ее досаде не было границ, хотя она и упорно старалась не замечать этого. Она так хотела остаться наедине с Терансом, рассказать об ее впечатлениях о концерте, игре и о гостях. Но он ушел, оставив ее одну.       Тогда она подумала, что всё-таки была права, и этот дирижер что-то предложил Терансу более интересное. Хотя дирижеры ведь часто меняют оркестры, работают с новыми. Теранс бы не долго задержался в качестве постоянного дирижера теперь уже официального оркестра первой консерватории.       Она вела диалог сама с собой, а после снова вникла в разговор рядом стоящих музыкантов, пытаясь отвлечься.

«Как будто мать, отец и отрок юный В счастливом единении поют»

***

      На улице уже было тепло. Была поздняя весна, а ночной легкий воздух бодрил и тело и дух. Так после долгого разговора с дирижером Теранс покинул банкет и сразу отправился домой.       Конечно, его старший товарищ говорил о музыке, о том, где может проявить себя еще Теранс, и что он был бы не прочь помочь такому талантливому человеку заявить о своем таланте многим. Это Терансу было не столь важно, сколько возможность становиться еще лучше и работать с новыми музыкантами. Но с другой стороны, ему не хотелось уходить от своего первого оркетра, который он сам собрал, который он организовал и который отыграл так, как он хотел. Он был полон невероятной радости, когда думал о том, какие замечательные музыканты оказались в его оркестре.       Теранс сидел на лавочке на детской площадке и сочинял музыку. Этот день был полон событиями, которые его вдохновляли на написание нового произведения.       Детская площадка находилась у дома Амалии, поэтому парень видел ее подъезд и расслаблено, не замечая реальности, смотрел именно на дверь подъезда.       А в реальность его заставил вернуться только силуэт Амалии. Он увидел ее лицо, которое было всё в слезах, и на секунду замер. А девушка в это время прислонилась спиной к двери подъезда и медленно начала съезжать по ней. Слезы заливали ей всё: было сложно дышать, во рту не пропадал соленый привкус. Мир расплывался в ее глазах. В этот момент за локти ее подхватили чужие руки и быстро дернули вверх.       — Теранс? — слегка опешив, присмотрелась Амалия.       — Что с тобой? — спросил он, не отпуская ее рук.       — Ничего, совсем ничего… — она засмотрелась на точку за спиной Теранса. А потом снова залилась слезами. — Почему ты такой? О звезды, почему ты такой, Теранс?       Амалия уперлась кулаком одной руки в его грудь, пытаясь его ударить. В другой руке она держала футляр со скрипкой.       — Почему тебе совсем не нужно испытывать чувства к человеку, а не к музыке? Почему тебе не нужны эмоции от другого человека, а только от музыки? Почему она нас с тобой свела, но не дает возможности быть вместе? Почему я ее так невозможно сильно люблю и не могу терпеть одновременно? Почему, Теранс, ты всё посвящаешь ей одной?       Он смотрел на ее затылок, лицо Амалия спрятала на его груди и тихо рыдала. Он отпустил ее руки и обнял за плечи, положив свою голову на ее. Спустя минуту, Амалия встрепенулась, несильно ударив Теранса и посмотрела в его глаза испуганным взглядом, тихо проговаривая:       — О мой Бог, что же я сделала.       Амалия пыталась выбраться из хватки Теранса, но он прервал ее:       — Успокойся, Амалия, прошу тебя. Пойдем, я тебя провожу.       — Нет, не надо, только не…       — Давай ключи.       Они поднялись в квартиру Амалии. Теранс зажег свет и пошел на кухню. Амалия какое-то время продолжала стоять в коридоре, а потом услышала, что Теранс поставил греться чайник, и решила умыться. В голове девушки впервые была пустота. Она даже не могла представить, что будет дальше. Задержавшись в ванной еще несколько минут, она тоже пошла на кухню. За столом уже стояла чашка с чаем, от которой приятно разносился запах меда. Теранс стоял тоже с чашкой чая в руках у столешницы. Амалия села за стол, спиной к парню. В комнате на какое-то время установилась тишина. Амалия пила чай, как и Теранс.       — Прости меня, прошу тебя, — тихо начала девушка, не поворачиваясь к Терансу. — Пожалуйста, ради всего самого дорого для тебя, прости меня. Я столько всего наговорила, оскорбила тебя и то, что ты любишь. Я ведь даже не знаю, что на меня нашло, — Амалия горько усмехнулась. — Я не выпила много, чтобы становиться буйной и настолько эмоциональной. Должно быть, это просто очень трудный день и результат волнений. Еще раз, прости меня, Теранс. Я клянусь тебе, что мне достаточно того, что было между нами и так огромное количество лет. Мы ведь с тобой вместе большую часть нашей жизни. Это мне очень дорого, и разрушать я никогда не собиралась и не буду.       — Амалия, — Теранс положил руку ей на плечо, и она подняла на него потерянный взгляд, — не извиняйся. Ты никого не оскорбила. Ты просто устала и слишком переволновалась. Отдыхай, Амалия.       Он провел рукой по ее волосам и направился к выходу. Когда за ним закрылась дверь, Амалия побежала к своей скрипке и начала играть, изливая всю свою душу. И скрипка плакала, рыдала, надрывалась от огромного количества эмоций вместе со своей хозяйкой.

***

      С дня концерта прошла неделя. Амалия после той ночи звонила Терансу, пыталась связаться. Он отвечал спокойно, как будто бы ничего не случилось. И Амалия не понимала, почему она не может успокоиться и радоваться этому.       В тот день Теранс сам позвонил Амалии и попросил ее зайти к нему, захватив с собой скрипку. Амалия не сомневалась, что он хочет что-то с ней сыграть.       — Спасибо, что пришла, Амалия. Проходи, — открыв дверь девушке, Теранс сразу отправился за пианино. — Ты ведь и сама догадалась, что я хочу проиграть с тобой одно произведение. Я сочинил его сам. Вот партитура, свои ноты ты видишь, я думаю.       Она кивнула и взглянула в нотную тетрадь, что Теранс поставил перед собой. Амалия достала скрипку, встала позади и справа от Теранса, прислонила смычок к скрипке и застыла в ожидании начала.       Теранс начал играть. Вступление разыгрывалось только на пианино. Не спеша повторялся ряд из последовательности нескольких нот. А позже и скрипка начинала свою игру. Ее партия была похожа на тонкий человеческий голос, высокие ноты которой ложатся на более низкие фортепиано.       Мелодия звучала грустно и как-то по-особому трогательно. Скрипка особо указывала на то, что это была меланхоличная композиция. Амалия хоть и видела эту партитуру в первый раз, но игра Теранса как-то направляла ее саму на верное звукоизвлечение.       Постепенно игра становилась громче, в музыке послышалось отчаяние и бессилие. Теранс нажимал на клавиши с такими же чувствами. Амалия играла с вибрацией от локтя, и это делало мелодию еще более отчаянной.       И вдруг девушка поняла, что теперь отчаяние в музыке перешло на второй план, а на первый вышло сожаление. Такое невозможно глубокое, безграничное. Ее скрипка плакала от этого сожаления, которое болью проносилось и у Амалии.       Но одной сильной нотой, мелодия стала волевой, решительной. Как будто бы человек, который был героем этой композиции решил исправить то, о чем так сильно сожалел. И музыку всё еще не покидала невероятная чувственность. Музыканты как будто бы сами вздохнули с новой силой, собрав волю в кулак. И тут уже солировало фортепиано. Теранс властно и решительно брал ноты, закрыв глаза.       Как же ярко музыка заставляла переживать всё это: неотступность, непоколебимость в своем решение, даже если не получается сразу исправить свою ошибку и осознание того, насколько она была ужасной. Но самое главное — огромное чувство привязанности, которое и не позволяло отступить от своей цели и бросить всё. К предмету ли или к человеку относилось это чувство, но оно было непостижимо сильным.       И вся заключительная часть была посвящена этой борьбе за то, чтобы всё плохое осталось позади. Музыка нарастала, становилась громче, чувственной настолько, что захватывало дух. И, в конце концов, наступил тот апогей этой мелодии. Фортепиано и скрипка надрывались в своем неистовстве эмоций: и сожаления, и отчаяния, и одиночества, и любви. И оба инструмента замолчали. Лишь скрипке оставалась ее последняя короткая партия легато, которая оставляла открытым конец этой музыкальной истории.       Амалия опустила скрипку и смычок. Ни один из музыкантов не мог сказать ни слова. Они оба были поражены тем, насколько ошеломляюще звучало это сочинение.       — Теранс, это потрясающе, — наконец, отошла Амалия. Она готова была поклясться, что он никогда не сочинял настолько чувственное произведение. — Оно замечательно зазвучит с оркестром. Я даже слышала, где жутко не хватает труб, где альтов, виолончелей. Невероятно.       — Я посвящал его не для того, чтобы играть с оркестром, — Теранс повернулся на стуле и посмотрел снизу вверх на Амалию каким-то непривычным взглядом. — Я посвятил его тебе.       Амалия застыла в изумлении. Теранс никогда не посвящал ей свои сочинения. По крайней мере, не говорил об этом открыто. И теперь он сделал это. Самое его проникнутое переживаниями и эмоциями произведение было предназначено ей. Тогда Амалия просто закрыла глаза, досчитала до десяти и улыбнулась. Она не хотела понимать его неправильно, но душа ее еще всё еще разрывалась от этих самых чувств, испытанных при игре. В какой-то момент она даже подумала, что эта история очень похожа на ее.       — Это… Это необычно, Теранс, честно говоря. И мне очень приятно. Спасибо тебе, это замечательное произведение.       — Нет, Амалия, не надо, — парень поднялся со стула и встал недалеко от Амалии. Она смотрела прямо в его глаза. — Мы оба с тобой в какой-то мере ненормальные, да и глупые, к тому же. Не видим совершенно явных вещей. Прекрати сдерживать себя и свои эмоции. А когда ты сделаешь это, то всё поймешь.       Амалия неотрывно смотрела ему в глаза, в которых она за маской незаинтересованности увидела теплые небольшие огоньки. И больше ничего не надо, она поняла. Поняла, и это осознание чуть не сбило ее с ног, но точно сбила дух. Это было самое красивое признание.       Теранс приблизился к девушке и обнял за плечи, а Амалия уткнулась ему в грудь, так и не подняв руки, которые были заняты скрипкой и смычком. Двое молодых людей замерли надолго в одном положении.

«Нам говорит согласье струн в концерте, Что одинокий путь подобен смерти».* *У. Шекспир. Сонет №8, перевод С. Маршака.