Почини мою жизнь

— Попробуйте новый аромат от «Legion»! Именно с этими словами в лицо ударяет струя парфюма. Что спасает меня от потери зрения и обоняния на пару дней, а торговый комплекс от иска на круглую сумму? Как всегда, отменная реакция. Отшатываюсь в последний момент так, будто в морду летит заточка, а не облако брендового эликсира крутости. Впрочем, и не облако вовсе. Реальная струя, совсем такая же, которой прыскают в котов из распылителей, чтобы не гадили где не надо. Пока пытаюсь оттереть влажными салфетками мазнувшую по щеке и шее струю, приходится выслушивать сбивчивые извинения миловидной девчонки. И они настроения не улучшают, потому как начав довольно бодро, она доходит до стандартного уровня распыления рекламируемого товара, смотрит на меня и стремительно краснеет. Запинается, комкает слова и чуть ли не со слезами на глазах кусает губы. Да, милая, я несколько ниже. Не рассчитала? Презрительно фыркаю и думаю, что меня вряд ли бы устроило, попади струя на мою одежду. Но злости все равно нет. Есть какая-то досада на то, что теперь еще долгое время буду смердеть новым ароматом от «Legion». Естественно, проговариваю это про себя с едким сарказмом. Комкаю протянутые девчонкой влажные салфетки, кривлю губы в подобии вежливой улыбки. Понимаю, что делать так не стоило, потому что от нее бедняжку бросает в дрожь больше, чем от моей перекошенной недовольной рожи. Но как бы поздно. Просто сую ей использованные салфетки и ухожу, распространяя вокруг ядерную и плоскую смесь лимона и соснового освежителя для сортира. И… детской присыпки?! Сука. Заржал бы, если бы умел. Гребаные салфетки. Противные липкие штучки, которые девчонки таскают везде с собой. Как может не раздражать эта склизкая пленка, которая грязи на руках оставляет больше, чем убирает? А самое отвратительное, что ведь только зашел в гигантский торговый комплекс. Оно и так радости не доставляет. Конечно, мне безразличны безликие толпы, торчащие тут сутками, увешанные пакетами, жрущие на ходу фастфуд. Как безразличны дети, словно того и ждущие, чтобы, зайдя в стеклянные двери, начать орать и носиться кругами. Но если честно, то предпочел бы всего этого не видеть. Поэтому хожу сюда строго дозированно и когда не остается выбора. Как сейчас. Ведь это единственное в округе место, где можно купить новые наушники взамен старых. Сколько они у меня продержались даже не скажу, потому что просто не помню — играют и играют. И говеный звук под конец их жизни объяснял собственной старостью и накатившей глухотой. Оказалось же, это они потихоньку дохли. Пока сегодня утром на пробежке не вырубились окончательно. Заруливаю в магазин, быстро хватаю нужное и шагаю к кассе прежде, чем меня успевают заметить консультанты. Так же совершаю покупки в подвернувшейся аптеке. На этот раз на стойку летит аспирин в компании смазки с презервативами. Джентльменский набор, бля. Девушка за кассой смотрит игриво и, сказал бы, вызывающе. Вздергиваю голову и возвращаю ей взгляд. А хуле, я почти гребаная звезда, с новым-то амбре от другой такой же милашки. От моего сомнительного юмора бывает смешно только Смиту и мне. Поэтому мысленно фыркаю, сгребаю купленное в безликий бумажный пакет и ухожу, чувствуя алчный взгляд на собственной заднице. А вот дальше случается чистой воды импровизация. Среди выдержанных стеклянных витрин бутиков и крикливых вывесок магазинов поскромнее в глаза бросается заветное. Маленькая лавчонка с черными иероглифами на красном фоне над входом непонятно как затесалась в самый угол между багетной мастерской и смердящим на пол-этажа ванилью и карамелью девчачьим царством, набитым всевозможными мылами, гелями и прочей хренью. Но даже это не останавливает. В чайную лавку не зайти не могу, тем более раз она открылась почти под носом. У меня мало слабостей, и хороший редкий чай — одна из них. И надпись на магазинчике манит, как чертов магнит. Делаю пару шагов, на автомате пытаюсь обойти увешанного дорогими пакетами идиота, идущего на меня спиной вперед. Даже почти верю, что удалось, но у вселенной свои планы. В последний момент он резко разворачивается и практически кидается под ноги. Все его мешки, как один, шарахают по коленям, тут же обдает приторным запахом горячего шоколада и он же выплескивается на мою куртку. Блять. Просто стою и смотрю, как маслянистая густая жидкость впитывается в серую джинсу рукава, оставляя безобразные и наверняка липкие пятна. Отвратительно. — Ох, простите, ради бога, я… — слышу сверху и меня передергивает от узнавания этого голоса. Господи, ведь ты же есть где-то там, да? Сделай так, чтобы это примерещилось, а? Или это другой какой-то сопляк с похожим голосом. Ведь ты же можешь, я знаю… Но либо хреновый из меня адепт, либо у тебя пакостное чувство юмора. Это он. И совершенно не надо поднимать глаза, чтобы убедиться. Потому что сквозь навязчивый запах растекающегося по мне шоколада чую совершенно иной, куда более изысканный запах перца и граната. Но, блять, даже не в нем дело. Я и так узнал бы сопляка из тысячи, ведь все волоски на моем теле встали дыбом. Надеюсь, что все-таки от ужаса. И от него, конечно же, по позвоночнику вверх взлетают табуны мурашек, проносятся по стриженому затылку и замирают где-то за ушами. Определенно, от ужаса, да. Наконец, поднимаю глаза и цыкаю сквозь стиснутые зубы. Не зло, скорее, все с той же досадой, но, видимо, мимику моей физиономии разобрать непросто. Потому что пацан теряется, испуганно распахивает и без того преизрядные глазищи и выглядит, как нашкодивший щенок. — Прости… — выдыхает едва слышно. — Я случайно. Естественно, случайно. Не хватало, чтобы ты это делал еще и нарочно. Но вслух не произношу ни слова, а молча гипнотизирую смазливую рожу. Почти наслаждаюсь его растерянностью и смятением. А еще испугом. У тебя такое же лицо в постели? Скажи, что да. Конечно, соврешь, но сделай это ради меня. Не хочу думать, что ты отдаешься с гримасой профессиональной шлюхи, хотя так оно и есть. Блять. Что-то далеко зашел. Ни к чему это. Вон и ты недоверчиво хмуришь прямые брови вразлет, совершенно не понимая выражения, наверняка появившегося в моих глазах. Принимаешь его за диаметрально противоположное. — Погоди, я щас! Швыряешь все свои пакеты к моим ногам и несешься к ближайшей мусорке, избавляешься от опустевшего картонного стакана и возвращаешься. — Блин, прости, а? — начинаешь снова, несмело заглядывая в мои вовсе не от злости расширившиеся зрачки. — Твою. Мать. Произношу раздельно, тихо и устало, и — о, чудо! — ты меня слышишь. В том смысле, что понимаешь. Смазливая рожа оттаивает, и блядско пухлые губы тянут невозможную лыбу, за которую почему-то хочется врезать. Или наоборот. Не пойму. — Я думал, ты меня убьешь прямо здесь, — доверительно произносит с нервным смешком, не сводя с меня сияющих зелеными фонарями глазищ. А я просто стараюсь не думать, что бы сделал с тобой прямо здесь, и насколько далеко оно будет от убийства. Бля, вообще не понимаю, что это за мысли и откуда они. Однозначно, с тотального недоеба. Через силу заставляю себя припомнить, когда последний раз снимал кого. И понимаю, что было это почти хреналион лет назад. Еще до твоего охуенного появления в моей жизни. Это, что, почти два месяца?! — …я жуткий распиздяй, — вырываешь меня из нерадужного плена моих мыслей. — Слушай. Тут есть неплохая химчистка. Пойдем, я все оплачу, раз виноват. — Конечно, оплатишь, — фыркаю и непроизвольно отшатываюсь, когда тянешься ко мне и хватаешь за куртку. — Эй! Хватит пытаться меня раздеть при каждом удобном случае. Произношу нарочито громко, чтобы проходящие мимо люди услышали, и они слышат, с любопытством оборачиваются, окидывают нас неоднозначными взглядами. Мне-то плевать, но не думал, что ты смутишься. Почему-то краснеешь, замираешь и смотришь на меня с отчаянным вызовом. Вздыхаю. Сил, блять, на тебя нет, сопляк. Пихаю тебе в руки свой пакет и начинаю стаскивать убитую джинсовку, не сразу замечая, что твой любопытный нос уже заглядывает в мои покупки. — Эрен, — выпутываясь из рукавов, пытаюсь призвать к порядку, но, как и ожидалось, без толку. — М-м, у кого-то сегодня свидание, — тянешь медленно, с непередаваемым выражением. — Приятно сознавать, что ты все же трахаешься, хоть и не со мной. — Главное тут — не с тобой, — замечаю, наконец-то избавившись от куртки. — Главное, Ривай, что все же трахаешься, — возражаешь и нагло смотришь в упор. — А остальное просто потребует больше времени. Меня сложно смутить или выбить из колеи, но тебе это… удается? Наверное, впервые не нахожу, что ответить. Поэтому просто швыряю куртку в нахальную рожу, но ты ловко перехватываешь ее и фыркаешь от смеха. Цепляешь с пола свои гламурные покупки, суешь мне мои и киваешь в сторону. — Пошли! Сначала иду чуть позади. Не от злости, раздражения или еще чего. Просто притормаживаю, пытаясь понять, во что может вылиться нынешняя встреча. Понимаю, что не во многое, и с облегчением вздыхаю. В конце концов, это торговый комплекс, а не моя кухня или его квартира. Это все приходит мне в голову моментально и ровно до той секунды, пока мой взгляд не натыкается на его задницу. Она все такая же подтянутая и охуенная, сегодня упакованная в черную вышорканную джинсу. Так и просится в руки. Поспешно моргаю и принимаюсь разглядывать то, что находится выше безбожно узких и низких джинсов. Это что-то вроде безразмерной толстовки или, скорее, кофты. Тряпка мышиного цвета, все швы наружу и вся в дырках от нарочно убежавших петель, у растянутого ворота — что за страсть к блядским декольте? — легко узнаваемый лейбл. Хмыкаю. Я в таком говне даже на пробежку не пошел бы, а этот — вон, по бутикам шарится, и ничего. Но самое противное, что пацану идет это все. Чуть сильнее, чем очень. Даже старые драные кеды, которые наверняка тоже последний писк. В химчистке нас принимают чуть ли не с распростертыми объятиями, особенно когда понимают, что чистка срочная. Почему-то не удивлен, когда у моей личной занозы находится скидочная карта — как пить дать, таскает сюда свое барахло килограммами. Поэтому легко уступаю ему всю эту хреноту с оформлением и принимаюсь разглядывать сертификаты на стенах и прайс-лист. Медленно офигеваю от цен, вскидываю глаза на сопляка, но тот, кажется, в своей стихии. На меня ноль внимания, весь сверкает белозубой улыбкой, так что парень за стойкой разве что не слепнет. Но это продолжается ровно до тех пор, пока он не перехватывает заинтересованный взгляд, направленный на меня. Оборачивается, ревниво подмечает виднеющиеся из-под коротких рукавов футболки татуировки, и улыбка на пухлых губах выцветает. — Подождете? — спрашивает попавший в немилость работник химчистки. — Нет, — резко отрезает сопляк, игнорируя мое удивление. — Мы придем позже, — и, склонившись так, что рваные пряди челки ложатся мне на скулу, выдыхает: — Кстати, та смазка, что ты купил, моя любимая. К сожалению, это заявление, хоть и адресованное мне, слышит и жертва необоснованной ревности. А судя по грохоту на периферии восприятия, шокирован не только я. Впрочем, позволяю вытащить себя за руку из дверей химчистки и уже там резко дергаю пацана за шиворот. — И что это, блять, было? — Ничего! — смотрит со злой обидой и вырывает пальцы из моей ладони. — Ты ведешь себя, как мелкая капризная сучка. — Пусть! А зачем он так пялился на тебя?! — Блять, Эрен. Разворачиваюсь и собираюсь вернуться обратно. У меня нет слов, одни выражения. А еще у меня нет никакого желания опять объясняться с мальчишкой или где-то ходить с ним, пока куртку не почистят. — Постой! — бросается следом, но хватать за руки не рискует. Просто просачивается между мной и стеклянными дверьми. — Прости. Я серьезно. Занесло и все такое. — Хватит, — отвечаю устало. Я, и правда, устал и еще одного объяснения не выдержу. Как по мне, так и прошлого больше чем предостаточно, и если откровенно, вообще надеялся, что пацан после сцены в моей квартире отстанет раз и навсегда. Но с него все скатывается, как с долбаного тефлона. Не знаю, как еще сказать, что между нами быть ничего не может. И не будет. — Все-все, понял. Правда, — вскидывает руки, словно сдается. — Пойдем, посидим в кафе. Я знаю тут неплохое местечко. — Эрен… — пытаюсь возразить, но его чрезмерная близость, запах и лихорадочно горящие глаза снижают уверенность до нуля. — Там вкусный чай! — смотрит умоляюще, чуя слабину. Чертов пацан. — Ну пошли-и… Обещаю вести себя прилично и не приставать. — Ловлю на слове, — сдаюсь и стараюсь не обращать внимания на довольную рожу напротив. С кафе, конечно, сопляк загнул. Я бы сказал, ресторан, но какая разница, если столы чистые и пахнет вполне съедобно. Единственный минус — дохера народа. Впрочем, свободный столик находится сразу и даже в углу, а значит, меньше физиономий перед глазами. Пока метрдотель ведет нас, замечаю заинтересованные взгляды. О нет, не на себе. На своем спутнике. Чувство, близкое к досаде, царапает где-то в желудке, и остается надеяться, что это от голода. У мальчишки слишком яркая внешность и он так умеет себя подать, что… Однозначно, от голода, да. Усаживаю поношенно-гламурного засранца спиной к стене, сам сажусь напротив и внезапно оказываюсь в ловушке, потому как смотреть мне не на что и не на кого. Только на него. А вот на него как раз смотреть не имею ни малейшего желания. Вернее, имею, и огромное, но не признаюсь в этом даже себе. У него же под носом весь зал со всеми этими голодными взглядами, пусть женскими, и это бесит до зуда. — Можно я сяду на твое место? — вдруг спрашивает меня. — Что не так? — вздергиваю брови. — Смотрят. Ответ удивляет, но в подробности решаю не вдаваться. Молча занимаю его место, а он с видимым облегчением падает напротив и привычным жестом ерошит волосы. Я же сталкиваюсь с любопытными взглядами, впрочем, ко мне быстро теряют интерес. Ну и отлично. Пока делаем и ждем заказ, молчим. Не могу сказать, что это гнетет, молчать с пацаном оказывается очень недурно. Он зевает по сторонам, вертит в тонких пальцах цветы, стоящие в центре стола, хлюпает принесенным соком через трубочку. А глаза его все чаще замирают, останавливаясь на мне. Отвратительно красивые глаза. Просто до дрожи. И цвет у них ненормальный, не бывает такого в природе. И я не выдерживаю, хотя совсем не собирался начинать беседу. — Линзы? — спрашиваю, наблюдая, как он трубочкой гоняет мякоть в стакане. — А? — словно выныривает из астрала. — У тебя линзы? — повторяю и поясняю: — Глаза. — Эм-м… нет, — смотрит, округлив предмет нашего разговора. — Почему ты так решил? — Цвет больно термоядерный, — бросаю равнодушно и как бы походя, но обмануть и тем более задеть его не получается. — Спасибо, — улыбается, довольный. — А у тебя вот глаза жуткие. Как талый лед в луже, — замолкает, держит паузу и, когда уже открываю рот, чтобы сказать гадость, добавляет: — Самые красивые, что я видел. — Ты обещал не доебываться, — замечаю между прочим, щурюсь и пытаюсь понять, почему сегодня он меня бесит чуть меньше, чем раньше. — Это была констатация факта, Ривай, — едва усмехается. — Про глаза, — добавляет, цепляет губами проклятущую трубочку, обводит языком и ловко утягивает в рот. — Хотел бы я… доебаться до тебя, рассказал бы, о чем думаю, глядя на твои руки. И чем занимаюсь по ночам, представляя твои пальцы. — Разумеется, когда твой ебарь уходит? — спрашиваю быстрее, чем соображаю. — Разумеется, — охотно соглашается и как ни в чем не бывало откидывается на спинку мягкого стула. Кажется, поторопился я с выводом, что сопляк стал бесить меньше. Он просто какое-то ходячее собрание раздражающих меня поступков, действий и слов. Накатывает необъяснимая злость. Причин понять не могу, да не особо-то и стремлюсь. Возможно, это из-за того, что он опять за старое, а может, из-за того, что так легко согласился. Да плевать, бля. Срать я хотел на тебя, шлюханутое недоразумение, и на всех, кому ты даешь. И от непредумышленного убийства меня спасает только появившийся официант, с невозмутимой физиономией расставляющий на столе наш заказ. Ну как наш. Из моего тут только чайник с улуном. — Может, закажешь еще чего? — с сомнением разглядывает лоснящиеся бока глиняного чайника, стоящего на крошечной горелке. — Здесь дорого, но не думай, я заплачу. Знаю, что лицо мое не меняется. Но, видимо, в глазах появляется нечто, от чего пацан разве что не втягивает голову в плечи. — Еще раз скажешь такое, и я выбью тебе зубы твоим же копчиком. — Да что я такого сказал?! — вспыхивает. — А ты подумай. — Я всего лишь сказал, что оплачу, что бы ты ни выбрал! Вздыхаю и устало тру переносицу. Врезать бы, но все равно нихера не поймет. У сопляка колоссальное смещение в мозгах. И ведет себя так не потому, что от природы идиот, а словно его неправильно научили в детстве. — То есть, по-твоему, я не могу себе позволить ужин в этом долбаном ресторане? Ничего не отвечает, но по лицу вижу, что именно так и думает. — И с чего такой вывод? С того, что я разнорабочий? Это совершенно невозможно, но он краснеет. А самое невероятное то, что неудобно становится и мне. Однако, выяснить этот вопрос нужно прямо сейчас. — Ты все время подчеркиваешь разницу между нами. Не знаю, какого хрена ты делаешь это, но делаешь, — произношу тихо. — Это раздражает. Не потому, что у меня комплекс неполноценности. А потому, что твой социальный статус не делает тебя чем-то лучше остальных, Эрен. И не все проблемы можно решить деньгами. Это так, на будущее. Так что прекрати при любом удобном и неудобном случае совать мне свое бабло, и тогда, возможно, мне перехочется свернуть тебе шею. — Прости. Произносит так тихо, что скорее догадываюсь, чем слышу. Цыкаю сквозь зубы от досады. Да на кой задалось мне твое «прости», глупый ребенок. Лучше пойми, о чем толкую, и веди себя нормально. — Проехали, — отвечаю-таки, так как вижу, что ему важно это услышать. — Ешь, давай. Пока наливаю себе настоявшегося чая, краем глаза наблюдаю, как пацан нехотя ковыряется в тарелке, и по физиономии вижу, что решается то ли возразить, то ли спросить что-то. Не подталкиваю, пусть сам созревает. А на самом деле очень надеюсь, что так и не созреет, потому как разговор что-то не радует и продолжать его хочется меньше, чем совсем. — Откуда ты знаешь Эрвина? Внезапно. От удивления даже моргаю несколько раз. — Долгая и неинтересная история, — пожимаю плечами и натыкаюсь на настороженный взгляд. Вопросительно приподнимаю бровь. — Ну, он так говорит о тебе всегда, что… — отвечает нехотя и многозначительно замолкает. — Дай угадаю, — хмыкаю и делаю глоток терпкого чая. — Ты решил, что я с ним сплю? — А не спишь? — тут же стреляет вопросом. — Даже если сплю, то тебя это все равно не касается. Сопит несколько минут, потом вскидывается. — Знаешь, если не относиться к людям, как к жвачке, прилипшей к ботинку, то тогда, возможно, они тебя удивят. От внезапности, кажется, зависаю на пару секунд. Не ожидал. И что особенно приятно, с пацана сейчас, кажется, слетела вся показушность, совсем как тогда, у меня на кухне. — Я всего лишь спросил, что вас связывает с Эрвином, а не в какой позе ты любишь трахаться, — добавляет быстро, словно боится сам себя испугаться. — На второй вопрос ответить было бы проще, — вздыхаю и снова делаю глоток чая. — Ну допустим, мы с ним вместе ездим на рыбалку. — Эрвин не рыбачит, — тут же возражает сопляк и довольно лыбится. — Ну ладно тебе, скажи! Говорить, конечно же, не собираюсь. Пусть Эрвин сам посвящает… воспитанника в свои мутные дела, если посчитает нужным. И чтобы спрыгнуть со скользкой темы, решаюсь на отчаянный шаг. — Про другое спроси. Обещаю ответить. Глаза напротив ожидаемо загораются нехорошим огнем, так что уже жалею о принятом решении, но деваться некуда. А сопляк вдруг удивляет снова. — Однажды Эрвин проговорился, что ты сидел, — произносит тихо-тихо, наклонившись так низко к столу, что почти уложил свою модную тряпку в тарелку с модным ужином. — Это правда? Ну блять же, а. Вот последнее, о чем хотелось бы вести светскую беседу. Морщусь недовольно, но деваться некуда, обещал. — Было, — отвечаю нехотя, предчувствуя, что одним вопросом не отделаюсь. Смазливая физиономия потрясенно вытягивается. Смотрит так, будто ему открыли тайну тайн или, по крайней мере, сказали в чем смысл жизни. Буквально пожирает меня бездонными глазищами, и становится не по себе, когда ловлю в них восхищение. Блять, ты совсем отмороженный, что ли? — А за что тебя? — выдыхает на грани слышимости. — Изнасилование и убийство. Вернее, наоборот. Господи, ты действительно существуешь. Потому что это выражение лица я не забуду никогда. Недоумение и испуг ложатся просто бальзамом на вытянутые нервы. Клянусь чем угодно, сейчас ты разом вспомнил все моменты, когда доставал меня до печенок! Ну и конечно же, когда буквально лез на мой хрен. Наслаждаюсь паникой и растерянностью еще несколько мгновений. И когда кожа его приобретает зеленушный оттенок почти под стать глазам, коротко насмешливо фыркаю. — Да ладно, расслабь очко, — кидаю с кривой улыбкой и очень рассчитываю, что пацан все же начнет дышать. — Сидел я за оскорбление полицейского действием. Выдыхает так, что кузнечные меха обзавидовались бы. Моргает и несмело улыбается. Но чертов восторг из глаз никуда не девается. Ни когда я сказал, что сидел, ни когда сказал за что. И это нехило напрягает. — Хотел залезть к нему в штаны? — пытается хорохориться, но голос все-таки едва дрожит. — Скорее, не дал трахнуть себя, — хмыкаю и опережаю следующий вопрос. — Меня за… ну, в общем, за одно дело взяли, но отпустили бы, потому как Смит принялся все улаживать и адвокаты набежали. Одним словом, сидел я себе спокойно в предвариловке и не дергался особо. А этот урод решил показать, что меня ожидает по ту сторону решетки. Брезгливо дергаю щекой и делаю несколько глотков, допивая чай, и наливаю еще из чайника. До сих пор передергивает, когда вспоминаю эту тушу с дубинкой, решившую, что на заморыша много сил не уйдет. Видимо, ему и в голову не пришло, что я один из участников запрещенных боев, мелкий же. Нас тогда знатно так всех накрыли в доках, кто успел смыться, кто нет, я был одним из последних. Ну да не суть. Короче, служитель порядка с отбитыми яйцами, сломанным носом и перебитым кадыком оказался тем, что Смит не смог замять и уладить. Мне впаяли два года, от души, но через год уже выпустили за примерное поведение. Поэтому, собственно, и работаю у смитовых жильцов на побегушках — для надзирателя. А вообще, осталось недолго. Уже начал подыскивать местечко потеплее и поспокойнее, чтобы нахер свалить отсюда, когда вся эта хрень с досрочным закончится. — Страшно было в тюрьме? — тихий вопрос мальчишки вырывает из размышлений и возвращает за столик ресторана. — Да нет, — пожимаю плечами. — Было скучно и тупо, — уточняю и замечаю, как ежится и недоверчиво хлопает густыми ресницами. Фыркаю. — Во-первых, большинство знало, за что я там на самом деле, и предпочитало здоровьем не рисковать. А во-вторых, посмотри на мою рожу и представь, кто отважится ко мне лезть. Другое дело, попади туда ты, — насмешливо приподнимаю брови и окидываю его раздевающим взглядом. Он зябко передергивает плечами и не знает куда деть глаза. Согласен, ребячество, но не могу устоять перед соблазном подъебнуть пацана. — Твоя камера стала бы местом паломничества после отбоя. — Ты говоришь жуткие вещи, — одними губами. — Я говорю реальные вещи, — возражаю. — Вот там точно твои золотые кредитки не помогли бы. Зато другие достоинства пригодились бы наверняка. Поджимает пухлые губы, смотрит волчонком и начинает усиленно стучать вилкой по тарелке, доедая какую-то новомодную жратву. Я уже говорил, что от него все отлетает, как от тефлона? Впервые, наверное, встречаю такого человека — все ему нипочем. Другой бы уже врезал мне и плюнул бы в морду, послав при этом нахер. Этот же почему-то терпит и всякий раз подставляет другую щеку. И от этого прикладывать его каждый раз хочется все меньше и меньше. Тем более что не такой он и пропащий, как сейчас уже понимаю. Как там тогда Смит сказал? Неплохой пацан, но пошел по кривой дорожке? Возможно, че. Вот только нянчиться с ним по-прежнему никакого желания. — Так это ты там сделал? — очередным вопросом возвращает меня в реальность. Сначала не въезжаю и только потом замечаю, что указывает на мои татуировки. — Это было задолго до, — отмахиваюсь, но чувствую, как его взгляд алчно скользит по контурам рисунка, как вылизывает. Чувствую почти физически. И почему-то вспоминаются его слова совсем недавно. Про мои руки. И про то, что… — Эрвин очень охотно говорит о тебе, но никогда не рассказывает, — неожиданно вклинивается в мои мысли его голос. — Он твой опекун, как я понял? — Не совсем, — чуть качает патлатой головой. — Мне уже было девятнадцать, когда родителей не стало. И официально я в опекуне не нуждался. А Эрвин был хорошим другом отца. Он просто приглядывает за мной. — Херово приглядывает, — на автомате выдаю то, о чем промолчал тогда в разговоре со Смитом. И сейчас бы следовало, но пацан не обижается. Едва заметно улыбается, взлохмачивает свои патлы и вдруг начинает говорить. О школе, о друзьях, о родителях. И все это хлещет на меня таким отчаянным потоком, что нет сил остановить. Да и не хочу. Нравится его слушать. С какой-то тоской понимаю, что он никому это не рассказывал. А еще, что был самым обычным подростком, который прогуливал занятия, играл в видеоигры и сутками сидел в инете. Но все это рухнуло с уходом родителей, а потом появились «обстоятельства», из-за чего бросил универ и вот живет как живет. Что за «обстоятельства» он уточнять не стал, а я не расспрашивал. Видимо, весомые, чтобы из подающего, как я понял, надежды студента-второкурсника стать шлюхой. Про ебарей своих почти не упоминает, за что спасибо, разве что про последнего, Жана, говорит чуть больше и замолкает. — Зачем ты с ним? Противно ведь, — говорю внезапно. — За квартиру? За это? — киваю на знакомое кольцо из белого золота на пальце. Похоже, пацан удивлен, потому что резко вскидывается и даже рот приоткрывает от неожиданности, но потом мрачнеет и задумчиво вертит кольцо. — Нет, — отвечает наконец. Затем снова медлит целую вечность. — Ривай, ты думаешь, что я сплю с ним за деньги? — Неужели за идею? — спрашиваю вроде бы ровно, но внутри почему-то все вибрирует от странного напряжения, которого стараюсь не показывать и, надеюсь, получается. — Если я захочу, то куплю Жана с потрохами, — прилетает ответ. И с этими словами пацан лезет в сумку, вытягивает оттуда толстый глянцевый журнал и бросает на стол передо мной. Твою. Мать. Других слов нет. Потому что с яркой и броской обложки с известным даже мне названием смотрит знакомая скуластая физиономия. Невольно разглядываю полуголое тело, волосы в полном беспорядке, над которым стилисты колдовали наверняка не один час, на обещающую улыбку пухлых губ, таких чертовски завлекательных, что безотчетно сглатываю. А снизу крупными буквами: «В рамках нашего проекта „Тайна успеха“: Джагер, пять шагов вперед». И ниже: «Читайте увлекательное интервью с самой успешной и востребованной моделью десятилетия. Все, что кроется за этой улыбкой». Блять. Вскидываю глаза на пацана. Не смотрит, уставился не мигая куда-то в стену. Только желваки ходят на челюстях в унисон с надсадным треском, с которым нахер рушится все представление о нем до этой минуты. Но моего вопроса это никак не меняет. — Тогда зачем ты с ним? Криво улыбается и смотрит в упор. С вызовом, непонятным разве что слепцу. — Люблю? — Не пизди. Кивает и резко встает. Роется в карманах, бросает на стол несколько крупных купюр и подхватывает свои брендовые мешки. — Ну, значит, потому что я шлюха, — отвечает на мой вопрос и, развернувшись, уходит. Правда, тут же возвращается и сует мне в руки сложенный пополам листок. — Куртку забери. Провожаю глазами до дверей ресторана, не спеша допиваю чай и, прихватив журнал со стола, ухожу тоже. Все это чертовски выбивает меня из колеи. Настолько, что даже думать не хочу. Поэтому тихо ненавижу так некстати сдохшие наушники, любящего горячий шоколад сопляка и весь этот торговый комплекс вместе с рестораном и глянцевым журналом, лежащим в бумажном пакете между гандонами и аспирином. Вы замечали, как сложно отказываться от собственного мнения? Иногда почти невозможно. Совсем, как сейчас, когда уже засевшее намертво в голове представление о сопляке трещало по швам и осыпалось. Самое же поганое, что в такие моменты, когда все вскрывается, ощущаешь себя полным мудаком. Вот и ощущаю. Впрочем, недолго. Оно проходит, как только понимаю — не имеет значения. Шлюха он или нет, он все равно остается противным выбешивающим засранцем с зудом в жопе и ветром в голове. Слишком мелкий, слишком дурной, слишком доступный. Не для меня. Какого-то хрена внутренний голос нашептывает, что не такой уж и мелкий. Года двадцать три точно есть. Но мелкий все равно, когда тебе хорошо за тридцать. Только отмахиваюсь от мысли о его возрасте, как в голову лезет то, что пацан-то на самом деле не так уж и плох. И дурь, она наносная, приобретенная, а поведение наверняка диктует окружение, в котором он варится на своей глянцевой работе. За эти оправдывающие его мысли как никогда охота закатать себе по роже, так, чтобы зубы клацнули. Чтобы раз и навсегда поставить точку и уже не возвращаться. Но как, блять, если он буквально каждый день маячит перед глазами адовым искушением?! Когда выхожу из торгового комплекса, на улице уже темно. Охренеть, сколько времени убил. Часы в мобильнике показывают почти десять вечера, а ведь заходил сюда и восьми не было. Забежал, блять, наушники купить. Еще смешнее было бы, не купи я их. Сую нос в пакет. На всякий случай. Убеждаюсь, что все на месте, как и полуголый улыбающийся мне в темноте сопляк на обложке модного журнала. Сука. Может, выебать его и забыть? Вон и смазка с гандонами есть. — Знаешь, я подумал, что должен дать тебе шанс! Ну блять, нет, а… Не хочу. Не хочу оборачиваться, не хочу поднимать голову, не хочу смотреть в эти отвратительные глаза. Поэтому просто молча шагаю вперед, оставляя это недоразумение позади. Без сожалений. И кажется, даже немного радуюсь, что устоял, и надеюсь, что уж на этот раз он отстанет. Ага, щас. Слышу, как сзади налетает с шорохом шлепающих друг об дружку пакетов. Обдает упругой волной воздуха, и в городскую какофонию из пыли, выхлопов и вездесущего фастфуда врывается его запах. — Ты давал мне шанс дважды, Ривай, — спокойно раздается над ухом, и мне почему-то охота втянуть голову в плечи. — И я все радостно просрал. Не повтори моей ошибки! Сука. Все еще молчу. Все еще игнорирую его дебильную иронию и невесомое шарканье кед сбоку. Сворачиваю с главной улицы на другую, не такую ярко освещенную и малолюдную. Отсюда, если идти дворами, до дома минут десять против прогулки в три четверти часа обычным путем. — Не хочешь говорить? Боковым зрением улавливаю, как наклоняется чуть вперед и пытается заглянуть мне в лицо все с тем же идиотским выражением безмятежности. — Понимаю. Наверняка припоминаешь все гадости, что говорил мне, да?.. Можешь не отвечать, и так знаю. Забей. Я заслужил. Упрямо молчу с покерфейсом, но ощущаю растущее раздражение. Мерзкое, кислотное, причем не могу сказать, чем оно вызвано — поведением сопляка, его словами или тем, что он прав. — Прикинь, а я никак не мог понять, почему ты… ну, вытираешь об меня ноги. Не обижайся, но это правда. Иногда чувствовал себя просто тряпкой какой-то, что ли, или… Да вот тем самым мусором. Так ты говорил? Снова попытка заглянуть мне в лицо. Да когда же ты угомонишься, блять?! — Никак не мог понять, почему. И знаешь, от этого почему-то было обиднее. Мой скрип зубов, должно быть, слышен на другом конце темного переулка, куда сворачиваю. Вернее, сворачиваем, потому что пацан не собирается отставать и скачет рядом, гремя пакетами. — Понимаешь, да?.. Нет, ты все верно сказал в ресторане, я лох и вел себя, как заносчивый кусок дерьма, но… я исправлюсь! Веришь, Ривай? По-прежнему молчу, только дергаю плечом и прибавляю шагу. Уже не надеюсь, что он отстанет, слишком далеко ушли от безопасных людных улиц, но верю, что мне хватит выдержки не придушить его прямо тут. А вместе с ним и свою так некстати воскресшую совесть. Пацан же какое-то время молчит и, видимо, наконец-то замечает непривычный пейзаж вокруг. — А куда мы идем? — спрашивает, настороженно оглядываясь на обшарпанные стены, помойные баки и огороженные сетками какие-то закоулки. — Я иду по делам, — не могу отказать себе в удовольствии поиздеваться. — А куда прешься ты, не имею ни малейшего понятия. — Эй! Я думал, мы домой! — судя по звуку, запинается сразу обеими ногами за выбоину в крошащемся асфальте. — Блять, Ривай! — Мне тоже жалко твои дорогие кеды, — не останавливаясь, кидаю через плечо замешкавшемуся недоразумению. — Иди нахрен, — беззлобно летит мне в спину, и следом слышу быстрый топот догоняющих ног. Наверное, я немного рад, что вокруг темнота, потому что она скрывает мою улыбку. В ней точно не хочу признаваться. Как и в странном и внезапно появившемся предчувствии. Что-то на периферии сознания, что-то сродни тому, что помогает предугадывать поведение соперника и его удары. На долю секунды с облегчением прикрываю глаза, когда сворачиваем в предпоследний самый узкий просвет между старыми домами. Когда же открываю, понимаю, что обрадовался рано. Коренастая фигура загораживает собой выход из проема и замирает. Сзади, за торопливыми шагами пацана, слышу протяжное шарканье и скрип кирпичной крошки под тяжелой поступью. Вторая фигура перекрывает путь к отступлению, останавливаясь под единственной лампочкой, тухло освещающей обшарпанные стены и горы говна. И нас с сопляком. — Да ебаный ты ж случай, — цежу сквозь зубы, останавливаюсь, и пацан влетает в мою спину. — Что та… — начинает и замолкает, стоит только ему сообразить, во что мы влипли. Чувствую, как прижимается теснее. — Ривай? — очень тихо, голос дрожит, но не от страха, что внезапно приятно, а от напряжения. Но не отвечаю, даже почти не дышу, наблюдая, как с разных концов узкого проема между домов приближаются фигуры. Двое? Оʼкей. Видимо, давно шли за нами, а я не заметил из-за того, что кое-кто пиздел не затыкаясь и доводил до белого каления своей гребаной правотой. Впрочем, не могу сказать, что особо нервничаю. Бывали расклады и похуже двух уродов в темном переулке, но недооценивать противника тоже крайне глупо. Ведь сейчас у меня есть слабое место — сопляк. — Эрен, назад. И не лезь. Говорю тихо и для верности хватаю не глядя за руку и толкаю к кирпичной выщербленной кладке. Послушно отступает, но руку мою не отпускает, стискивает до боли. Сжимаю его пальцы в ответ и легонько отталкиваю. — Ну что, голубки, — хмыкает тот, что слева. — Бабло и цацки, быстро, пока на мордах не расписался. В скудном освещении масляно отблескивает короткое узкое лезвие выкидного ножа. Чуть поворачиваю голову ко второму и вижу, что тот стоит, засунув руки в карманы. Блядство. Надеюсь, что и там ничего опаснее ножа. — Встречное предложение, — произношу равнодушно. — Ты с приятелем валишь отсюда по-тихому, а я делаю вид, что ничего не было. В ответ тихое ржание. — Да у нас сегодня герой, — раздается справа. Оба уже на расстоянии полутора метров. Походят на обычную обдолбавшуюся шантрапу, промышляющую мелким грабежом. Хреново только то, что за моей спиной Эрен. Ну и руки того, что справа, все еще в карманах. — И красотка! — гыгыкает левый и кивает на пацана позади меня. Тычет мне в шею холодным лезвием и одновременно тянется к Эрену корявой клешней. Через секунду она повисает плетью, потому что действую, как всегда, молниеносно и скупо. Слышен только хруст разбитого сустава и запоздалый вопль. Тут же перехватываю запястье с ножом, легко подныриваю под локоть, заламываю руку и резко прикладываю ублюдка мордой в кирпичную стену, разбивая в хлам нос и выбивая зубы. Совсем рядом с Эреном. На какой-то момент мелькает его застывшее лицо с огромными глазищами, а потом мне на спину обрушивается удар. Сильный, но бестолковый, не причиняет урона, только злит больше. Шиплю, правда, от боли, пячусь назад и в сторону, стараясь увести противника подальше от Эрена. Ведется, следует за мной, зажимает у противоположной стены и бросается вперед, уверенный в своем превосходстве. Летящий в лицо кулак вижу, как в замедленной съемке, перехватываю, отклоняюсь и основанием ладони бью выродка в челюсть снизу вверх. Зубы громко клацают, а второй удар ложится под дых. Урод хрипит, брызгает слюной и падает на колени. Легко отталкиваюсь и в прыжке припечатываю тяжелым берцем промеж лопаток. Тело падает мешком, и его хрипы дивным унисоном сливаются со скулежом первого. Так просто, что скучно. Передергиваю плечами, проверяя нанесенный ущерб. Как и думал, ерунда. Одергиваю куртку, подхватываю свой отброшенный пакет, откидываю волосы с лица и киваю тебе. — Пошли отсюда. Не жду, пока придешь в себя, просто стремительно ухожу и слышу позади быстрые легкие шаги. Настигаешь меня уже после очередного поворота, когда до выхода из подворотен остается каких-то пять метров. Пять метров, а за ними проспект, гребаное море огней, перекресток и бульвар с высотным домом. Налетаешь молча, разворачиваешь, толкаешь к стене и… целуешь. Топко, жарко, сразу вгрызаясь в губы. Дышишь рвано прямо в рот и не даешь опомниться. Ладонями обхватываешь мое лицо, до боли лаская скулы, и просто пьешь меня, торопливо, захлебываясь. Провозишь спиной по неровной каменной кладке стены, прижимаешься всем телом так, что чувствую каждый чертов мускул. Дать по шее и оттолкнуть — дело одной секунды, но почему-то не могу. Сил хватает только сжать бока мелкого засранца. Но этого чертовски мало. Поэтому комкаю и почти рву дурацкую безразмерную кофту. Задираю нетерпеливо, ныряю ладонями под нее и с упоением чувствую ответную дрожь. Весь вытягиваешься в моих руках, откидываешься и глухо стонешь, и мир крутится гребаным калейдоскопом. Набрасываюсь на выгнутую шею, скольжу языком от впадины между ключиц вверх, прикусываю подбородок и вдыхаю пьянящий, волнами накатывающий пряный запах. Дышишь тихими всхлипами, вцепляешься в мои волосы, тянешь, изворачиваешься и снова целуешь. На этот раз мягко, приглашающе и с восторгом уступаешь, когда перехватываю инициативу и утопаю в поцелуе. Охуенные губы. Вкусные. Бесстыжие. Прикусываю нижнюю и втягиваю в рот, играю и отпускаю, любуясь мученически сведенными бровями и зажмуренными глазами. Которые вдруг распахиваются и становятся просто огромными, темными и безумными, заполняют все пространство вокруг, и нет ничего больше. Чувствую, как вспыхивают скулы, и тугая волна возбуждения шарахает под дых. Хочу. Впиваюсь в истерзанные губы, насилую рот языком, дурея от твоей покорности и восторженных всхлипов. Хочу. Пальцы скатываются вдоль позвоночника, оставляя царапины, и жадно ловят непроизвольную дрожь. Хочу. Блядские джинсы на тебе такие узкие, что не могу просунуть ладонь. И ты тут же рвешь тугую пуговицу и молнию и тянешься к моим штанам. Отбиваю наглые руки, скольжу пальцами вдоль широкой резинки и ныряю за нее, стискивая горячую задницу. Дергаю на себя, и в ответ стонешь так, что хуй рвется из штанов борцом за идею. Снова целую до рези в легких и металлического привкуса на губах, слыша, как короткие ногти бессильно скребут кирпич по обе стороны от моей головы. Оглаживаю между ягодиц. Гладкий. Жаркий. Влажный от испарины. Очко узкое, но податливое. Не скажу, что с готовностью распахивается, но палец скользит легко. — Рива-ай, — скулишь мне в рот, всхлипываешь и вертишь задницей. — Тш-ш, — шиплю в ответ. — Трахни, — выдыхаешь на грани слышимости. — Пожалуйста… пожалуйстапожалуйстапожалуйста… — горячечным шепотом в губы так, что голова идет кругом, будто недостаточно твоих глаз, языка, запаха и тугой дырки на моих пальцах. — Хочешь же, — бормочешь куда-то мне за ухо и жадно оглаживаешь ладонью между ног, чуть сжимаешь. Еле перевожу дыхание. — Как хочешь? — продолжаешь шептать, постепенно расстегивая мои джинсы. — Любишь жестко? С резинкой? — твои пальцы уже настолько близки к цели, что трясет. — Без? Хочешь кончить в меня? — Блять, Эрен! От этого предложения, сделанного срывающимся шепотом, поджимаются яйца. Как выкручиваюсь, не осознаю. И зачем — тоже. Но ты будто не понимаешь, тянешься ко мне, снова прижимаешься, пошло целуешь. — Давай же, ну, — облизываешься и смотришь пьяно. Почему у меня ощущение неправильности происходящего? Желание поставить тебя раком и трахать, пока хуй не сотрется, а ты не охрипнешь, никуда не делось. Стало навязчивым, но отвратительно ядовитым. Совсем как твои глаза. И где-то в оставшейся части сознания понимаю, что так ты отдаешься каждому. Ведь верно? Привычка. А тут еще и всплеск адреналина вмешался. Поэтому осторожно расцепляю твои руки и отступаю. — Эрен, хватит. Доходит до тебя не сразу. Лишь когда, морщась, застегиваю ставшие вдруг такими узкими джинсы, тяжело прислоняешься спиной к стене. — Ты вот сейчас серьезно? — смотришь прищурившись. — Твою мать, Ривай, опять?! — Надеть штаны не хочешь? — произношу как можно ровнее и стараюсь не смотреть на такого растрепанного тебя. — Не хочу, блять! Однако, вижу, как натягиваешь джинсы и еле справляешься с ремнем, ведь дрожащие пальцы херово слушаются. И дальше, не говоря ни слова больше, буквально выбегаешь из подворотни, растворяясь в сверкающих огнях проспекта. Со всей дури прикладываю кулаком в кирпичную стену, слышу смазанный хруст казанков и резко встряхиваю рукой. Острая боль гасит адовое возбуждение. Наклоняюсь, в который раз за вечер подхватываю свой пакет, собираю разбросанные пакеты Эрена и тоже выхожу из подворотни. Дома темно и пусто. Это успокаивает — всегда успокаивало, как мой личный оазис без светлых тонов, яркого света, громких звуков. Все строго по делу и на своих местах. Мне вообще много не надо. И эта квартира слишком большая и шикарная, но при моей работе удобно жить в том же доме, да и Смит настаивал. Зажигаю свет и швыряю все покупки в угол прихожей. Завтра отдам консьержу все гламурное шмотье, пусть передает. С меня довольно. Пока скидываю куртку и расшнуровываю берцы, думаю, что не помешала бы пробежка — и голову проветрит, и тело избавит от ненужного напряжения. Но сам про себя понимаю, что никуда не пойду уже, достаточно на сегодня. Поэтому заворачиваю прямиком в ванную. Промываю сбитые костяшки, понимаю, что не смертельно и лезу в душ. Холодный. Ледяной. Такой, что меня начинает трясти через минуту. Стискиваю зубы, заставляю себя терпеть еще пять и выхожу. Ненавижу холод. И это из-за тебя, сопляк, я сейчас покрываюсь гусиной кожей и морожу яйца. Которые, кстати, все еще тянет от схлынувшего, но неудовлетворенного желания. О том, что мне мешало его удовлетворить, думать не собираюсь. И так уже давным-давно претендую на звание «Мудак года». Быстро растираюсь жестким полотенцем, поднимаю с пола брошенную одежду и в чем мать родила иду в спальню. Свет не зажигаю. Телек смотреть не собираюсь, читать — тем более. Только спать и, желательно, без рейтинговых снов. Думать о чем бы то ни было тоже не собираюсь. Тем более об Эрене. Не сейчас. Никогда. Вообще. Внезапно замираю тушканчиком, когда понимаю, что назвал его по имени. Блять! Когда я стал называть его по имени?! Отматываю события вечера назад и понимаю. В том чертовом просвете между домами, когда неосознанно закрыл собой. А он, вообще, молодец, хмыкаю про себя, сдергивая с кровати покрывало. Другой бы очканул на его месте и наломал бы дров, а он нет. Тихо стоял, как от него и требовалось, на рожон не лез и в истерике не бился. И то, что случилось следом, куда как понятно. Выброс адреналина нужно компенсировать. У меня ушло в драку, у него в… Запинаюсь, чуя предательский зуд в паху, и брезгливо морщусь. Нет, сопляк, я не буду дрочить на тебя, не надейся. Аккуратно сворачиваю покрывало, откладываю на спинку кресла. Падаю на постель, как всегда, кладу мобильник на тумбочку у кровати и закрываю глаза. Все. Спать. Ага, засыпаю тут же, ну да. С-сука. Верчусь с боку на бок, понимая из-за чего не могу уснуть. Не из-за мыслей о нем, о нет, совсем нет. Из-за ощущений — ярких, терпких, пьянящих. И дело не в тотальном недоебе в принципе, признаюсь про себя с горечью. Дело именно в Эрене — податливо-настойчивом, растрепанном и безумно шлюшном. То, что всегда отталкивало во всех остальных, в нем влекло с чудовищной силой. И его кажущаяся доступность, и его напускная распущенность, и прущая изо всех щелей сексуальность. Даже не так, чистый секс, живое, сука, воплощение и мой личный кинк. Скриплю зубами, понимая, что хер усну. А мысли против воли скатываются к тому, куда это все приведет. Не в смысле моя очередная бессонная ночь, а присутствие такого охуенного соблазна в моей заурядной жизни. Мы слишком разные, чтобы из этого получилось что-то путное. Понимаю, что тема уж очень философская, а еще понимаю, что грядет полный и масштабный такой пиздец. В первую очередь мне, если поддамся и не устою. И мысленно запускаю обратный отсчет времени до окончания срока условного освобождения. Два месяца. Ерунда в масштабах вселенной, бля. Сколько прошло времени с того момента, как я лег, без понятия, а телефон блямкает сообщением. Уснуть все равно не получилось. Поэтому нехотя тянусь, снимаю блокировку и уже знаю, чье имя увижу. Соблазн разъебать телефон об стену велик, но не настолько, насколько велико желание узнать, что ему еще от меня надо. Открываю сообщение и приподнимаю брови. Видеоролик. Коротенький, всего пара-тройка минут. Прежде чем нажать на воспроизведение, мысленно даю себе зарок придушить гаденыша немедленно, если там какая-нибудь молодежная херота из инета. С другой стороны, спать все равно не могу, поэтому открываю видео и… медленно выпадаю в осадок. Сначала даже не понимаю, что это. Точнее, понимаю, но отказываюсь верить своим глазам. Потому что вижу Эрена, ритмично насаживающегося хлюпающей задницей на толстый резиновый хрен. В одной руке он явно еле удерживает телефон, а ладонью другой оттягивает вверх напряженную мошонку. Ровно настолько, чтобы открыть моим глазам влажную от смазки промежность и толстый ствол, с чавканьем долбящий его покрасневшее очко. Сам же пацан откидывается назад, прогибается и стонет, и шепчет что-то, но не разобрать, хоть и делаю звук на полную. А потом он гортанно вскрикивает, телефон падает из ослабевших пальцев и съемка обрывается. Блять. Обдает удушливой волной возбуждения и, кажется, меня трясет. Снова жму воспроизведение и не могу отвести взгляд. Не могу перестать каждый раз жать на повтор, как только видео заканчивается. Не могу не слышать тяжелого дыхания и чавкающих звуков. Перед глазами только резиновый ствол, раз за разом таранящий жадно раскрытую дырку. Мало соображая, свободной рукой тянусь к дрогнувшему члену, небрежно провожу пару раз вдоль ствола, с силой сжимаю ноющие яйца и меня срывает. Дрочу грубыми рывками, быстро, не отрывая глаз от экрана, где Эрен без устали трахает себя. Когда выгибает дугой, зажмуриваюсь и понимаю, что звуки, которые он издает, одуряют не меньше гибкого тела. И от них же кончаю, так бурно и ярко, что, кажется, кричу и роняю телефон. По телу разливается сладкий дурман и накрывает абсолютный похуй. Хотя где-то за пределами сознания настырно стучится мысль придушить бесстыжего гаденыша. Через силу тянусь к тумбочке, хватаю салфетки и вытираюсь. На самом же деле представляю, как засыхающие капли спермы слизывает горячий юркий язык. А еще понимаю, что мне стоит только набрать номер. В другую реальность, где Эрен кричит до хрипоты на моем члене, опять врывается знакомое блямканье. На этот раз звучащее словно сквозь слой ваты. На ощупь ищу по смятой постели мобильник, снимаю блокировку, открываю сообщение. Конечно, от него. «Я тоже думал о тебе». Перепачканные скомканные салфетки летят в мусорную корзину вместе с обещанием не дрочить на сопляка. Блять.