Найденные на улице частички

      Люси нашла свою частичку на улице, в тёмном переулке, застрявшую между грязными и мокрыми камушками брусчатки. Через неё протекали сточные воды прямо в канализацию. Но ключик, маленький и выкованный вручную из золота, блистал сквозь нечистоты. Блеск был родимым, таким знакомым и приятным сердцу, что не мог быть обычной вещью — нечто ценное, дорогое и то-самое-единственное, что есть у каждого взрослого.       Люси протянула руку в белом шёлке перчатки, марая её грязью и прочими неприятными субстанциями, и подняла ключик. Сверкал. Блестел даже в тёмном переулке — только тогда до девочки дошло понимание, что до этого места не добираются солнечные лучи. Сиял ключ изнутри для неё.       Позже мама рассказала своей непутёвой дочери, что этот маленький ключик — воплощение её души, которая должна открыть чью-то другую и слиться с ней воедино. Что, обычно, у женщин были замки, а у мужчин ключи. Они находили их случайно, на улице или в старом доме, у другого человека или в мастерской ключей. Однажды найдя, уже не могли от них избавиться. Магия сердец и душ сделала так, чтобы людям было легче находить своих единственных возлюбленных для счастливой жизни обоих. И то, что только у самых сильных заклинателей в качестве частички были ключи. Из маленькой Хартфилии выйдет самый сильный маг рода. Так говорила мама, трепая по голове дочь.       Ещё позже Люси узнала, что мама безбожно врала. Никак не связан ключ с её магией. Просто у мужчин были ключи, а у женщин замки. Бывали исключения. Нетрадиционной ориентации.       Люси рыдала в подушку каждую ночь с восьми до семнадцати лет.       Может быть, так природа говорила, что найти ей ту самую частичку никогда не суждено. Она ведь просто хотела быть любимой. Хотела сама любить. Хотела того самого волшебного чувства единства, связи, понимания без слов и тепла по всему телу. Почему она их не могла получить? Это было нечестно.       Нечестной была смерть матери. Нечестен её потрёпанный, исцарапанный ключ с трещинами и отломанными кусочками. Нечестна судьба. Девочка пару раз задумывалась, каково это, жить без матери, зная её и быть воспитанной ею? Как её ровесники могли просыпаться, в смысле, просто дышать? Она никогда не доводила такие мысли до конца, потому что это не было рядом с ней, это было не её. Но оказывается, когда Люси просыпалась каждые последующие дни, то на мгновения забывала. А потом вспоминала это, словно этот звонок повторялся вновь и вновь, и она не могла не просыпаться, должна оставаться примерной дочерью несмотря на то, что матери у неё теперь нет.       Люси вытерла слёзы, встала с постели, из своей пучины отчаяния, ушла из дома и больше не возвращалась. Казалось, вернувшись туда, она вновь зарыдает от своего отчаяния и невозможности изменить прошлое.       Люси встретила Нацу, вступила в Фейри Тейл. И ничего не изменилось вокруг, но изменилась она сама, её взгляд на окружающий мир, и жить, вроде бы, стало гораздо проще, дышать приятнее, а просыпаться не так больно. Хартфилия писала письма дорогой маме, постоянно думая, почему не обнимала её, не целовала щёку, когда была хорошая возможность, складывала их в стол. Однажды Нацу поджёг письма — точнее весь стол, — потом ещё долго-долго извинялся. На душе у девушки стало легче.       Люси не могла определиться, что делать с жизнью. Она желала всем сердцем, чтобы потрёпанный ключ её собственной души потерялся в самом дальнем уголке этого мира или, хотя бы, пыльного ящика в кладовке. Но он всегда возвращался. Потому что он — отражение её души. И когда заклинательница бросала его за окно в очередном приступе ненависти, то была по-мазохистски рада, что он возвращался. Значит, у неё есть душа. При этом Люси понимала, что никогда не сможет быть полностью со своей родственной душой, насладиться лучшими поцелуями, обнять за талию единственную правильную вторую половинку, идеальную для неё самой точно так же, как она будет идеальна для неё. Они не смогут стать всем друг для друга, центром вселенной, потому что обе, скорее всего, будут девушками.       При этом девушка хотела сделать свою родственную душу абсолютно счастливой. Маг разрывалась.       Однажды Хартфилия разговорилась с Греем. Не то чтобы они раньше совершенно не разговаривали, но этот разговор стал особенным. На мосту, под снегопадом и с облачками пара изо рта, глядя на замерзавшую реку, они выплёскивали всё наболевшее. Это надо было выпустить. Иначе бы они сорвались. Люси рассказала свои страхи, опасения. Грей рассказал, вертя своей частичкой-ключом из серебра на пальце, по меркам девушки, нечто настолько морально ужасное, что глаза слезились не только от мороза:       — Я знаю свою родственную душу. У меня был ключ. У него замок. Подумали, что это была отличная возможность помериться, предрасположены мы к настоящей дружбе или нет. Ключ точно подошёл к замочной скважине. Даже больше. Он смог повернуться. А это, как ты знаешь, значит только одно. Я маленький был, испугался, вот до конца и не повернул ключ, открыв замок, а закрыл его обратно, вытащив частичку. Он не почувствовал ничего, зато понял по происходящим действиям. Я же почувствовал всё. Для ребёнка открывшаяся связь с душой — слишком. И он был парнем, да. Так что, знаешь, наличие у тебя ключа не говорит о том, что твой соулмейт обязательно девушка, — Грей смотрел прямо в карие глаза Люси, но она думала, что лучше бы он смотрел в никуда, потому что такие эмоции пугали, а улыбка на губах заставляла мёрзнуть кровь.       — И где он сейчас?       — Хах, бегает за девчонкой, которая влюблена в меня.       Леон.       — Извини, я правда не представляю, что надо говорить в таких случаях, — Люси дыхнула на ладони, чтобы после согревания почувствовать ещё больший холод под кожей.       — Ничего не надо говорить. Высказаться по этому поводу удаётся не так уж часто, поэтому я просто рад, что смог сказать. Знаешь, когда ты встретишься со своей родственной душой, тебе будет плевать, какого она пола, потому что ты понимаешь, что всё отдашь, лишь бы твой соулмейт был абсолютно счастлив. Тебе будет плевать и на себя. Потому что о тебе будет заботиться кто-то другой, ты сможешь отдать всего себя счастью другого. Так задумано природой. Будешь ползать по улице на коленях или просто не попадаться на глаза, лишь бы он улыбнулся. Лишь бы в его душе, которая часть твоей, было всё спокойно. Ты поймёшь, когда встретишь его.       — Кажется, я понимаю, почему ты это терпишь.       — Чувства, они внутри нас, и никакая судьба или природа не лишает нас права выбора. Так что всё это моё, твоё и их. Не надо сетовать на судьбу.       — Ха-ха, — Люси облокотилась спиной на перила моста, обхватив их руками, — возможно, ты прав. Возможно, мне бы стоило носить свой ключ на общей связке. Возможно, мне бы стоило помериться на дружбу со всеми знакомыми. Возможно, тебе бы стоило сделать хоть что-то в любом направлении. Однако мы этого не делаем, — Люси улыбнулась.       — Ну, тебе бы можно было просто перестать скрывать свой ключ и подумать, к кому тебя тянет. Так будет проще всем.       Девушка вспоминала глаза Нацу — болота, в которых она увязала каждый раз, взглянув, в которых она тонула и задыхалась иногда по собственной воле, — серо-зелёного цвета, вспоминала улыбку — такую немного лисью, с отголоском оскала, побуждающую улыбаться так же задорно и без предубеждений, — и голос, родной и близкий, и волосы, такие мягкие на ощупь и жёсткие у корней, и огонь под кожей, мышцами, в крови, в костях, в голове, когда он дотрагивался. И вздыхала. У Нацу был ключ. Как и у всех мужчин.       — А ты?       — Мне просто стоит повернуть ключ до конца, — Грей вновь улыбался.       — В такие моменты я начинаю тебя бояться. Коварный ты, Фуллбастер.       Грей иногда оценивающе смотрел на Джувию, наблюдал за ней, пытаясь понять, что же такого в ней нашёл Леон, кроме схожести магии. Она была красива, как многие магички от природы, она была слишком скромной, маниакальной, хорошим бойцом, надоедливой и немного антисоциальной, хотя она была надёжной. Иногда созидатель думал, что разочаровывался в родственной душе. Одна девушка, другая, третья, а потом безответная любовь, и это при живом соулмейте. Для комплекта? Хотел доказать сам себе, что он нормальный?       Грей не видел в себе или в нём что-то ненормальное и выбивающееся за рамки приличия. Так бывает. Для них это должно быть нормальным. Их никто не должен волновать, кроме них самих. Его собственная частичка, серебряный ключ, начал покрываться ржавчиной и рушиться. Он устал. Он не мог нести все эти чувства на своих плечах и на одной половине своей души.       Парень закуривал, наблюдая издалека за плохо скрывавшимся Леоном, пытающимся следить за Джувией, и видел румянец на его щеках слишком отчётливо. Он сам никогда не краснел. Просто это глупо, испытывать стыд за свои настоящие эмоции. Так он это ощущал. Его забавляли и Нацу с Люси со своими глупыми страхами и странными предубеждениями. Поэтому и глупо стыдиться чего-либо. Что ты парень, а в найденной частичке у тебя числится замок, к примеру. Без стыда жить проще.       Леон бегал за Локсар, Локсар сталкерила за Греем, Грей был родственной душой Леона. Замкнутый круг. Хуже в этом мире, наверно, представить было сложно. Фуллбастер тушил сигарету о замёрзшие чугунные перила и не обращал внимание на попытки девушки, тёр окурок о брусчатку сапогом и не понимал, как ему быть дальше. Выдыхал последний дым из лёгких, обещая самому себе бросить курить вновь, потому что это не нравилось Леону, однако вновь затягивался именно из-за него. Спускался по дороге в сторону родственной души, подкрадываясь, в отличие от самого Бастии, действительно незаметно.       Люси изменила своим привычкам — заклинательница носила потрёпанную частичку на связке с ключами зодиака. Померилась на дружбу с Леви, и ключ идеально подошёл к её замку. Хартфилия не боялась, что подруга могла оказаться её той-самой-половинкой, ведь им был Гажил, хотя отношения были у них весьма странные. МакГарден каждый раз грустно улыбалась и повторяла, что родственные души не должны сходиться в обязательном порядке, однако их взгляды говорили совершенно другое. Заклинательница вздыхала, пожимала плечами и решала каждый раз заново не вмешиваться, потому что это не то, что она должна предпринимать, кроме поддержки, естественно.       Люси продолжала принимать у себя в гостях Нацу и Хэппи, готовить на троих и уставать прибирать бардак после них. Продолжала шутить, смеяться, дружить, жить. Но, кажется, делать это всё становилось снова чуть-чуть проще.       Нацу с Греем часто дрались, таким образом просто разговаривая. Их кулаки, направления ударов, сила, магия были словами и интонациями. Так они веселились. Они дружили с разбитыми костяшками и фингалами под глазами. Но это не означало, что они совершенно не говорили. Скорее, это было финальной точкой напряжений в их жизнях с определёнными проблемами, если они разговаривали.       Маг льда не считал эту тему такой напряжённой для своего друга, чтобы хоть о ней обмолвиться, однако друг считал совершенно по-другому, что не значило, что Фуллбастер вообще не хочет об этом говорить.       Это происходило ближе к весне, когда снег уже таял, а под ногами была слякоть.       — Я до сих пор не могу поверить, что у Люси ключ, а не замок. То есть, она не похожа на... ну, ты понял, — Нацу помахал туда-сюда рукой, будто отмахиваясь от неприятного и стыдливого слова.       — А мы с тобой не похожи на геев. Ну что за предрассудки, Святая Фейри, — оба собеседника одновременно раздражённо выдыхают. — Ты представь, сколько сил ей стоило просто признать этот ключ своей частичкой. Она ведь никогда не говорила чего-то определённого, в отличие от тебя, — Нацу на такой укор скривился, поджимая губы.       — Засчитано, — Драгнил рассматривал с прищуром поддельный заколдованный на лёгкое свечение медный ключ, не блещущий красотой или какой-то лепниной. Он вообще не блестел ничем, кроме металлических отблесков благодаря постоянной полировке. — Чем больше врёшь, тем меньше шансов вылезти из этого болота, — драгонслеер сжал в кармане настоящую найденную частичку. Бронзовый замок со странной гравировкой-всполохами чего-то беспредельного, буквально горящий изнутри. — И я знаю, что Люси сильная.       — Слушай, ты ведь даже на дружбу с ней не мерился. Вот и отличный шанс проверить ваши отношения, а если повезёт... Ну, кто знает. Природа ведь странная штука, — Грей с размаху наступил в лужу, которая достигла щиколотки.       — Ха-ха, так и представляю, как достаю свой замок и предлагаю ей это, перед этим говоря "Ну, я тут врал тебе всё наше знакомство, что у меня ключ, не хочешь попробовать?". Чёрт, это даже звучит смешно.       — Знаешь, спроси у неё как-нибудь, как ты улыбаешься. Ответ тебя поразит, — парень хмыкнул и почесал нос.       — Странные ты советы иногда раздаёшь, Отмороженный. Ладно, а ты-то что будешь делать с Локсар? Скажешь, что у тебя есть родственная душа? В последнее время мне тебя даже бить боязно, глядишь, прахом рассыпешься, — Отмороженный на пару секунд потерял равновесие из-за дружеского удара в плечо. У Нацу сползла улыбка с губ как будто в замедленной съёмке.       — Сказать, что у меня есть соулмейт? Она спросит, кто это. И мне ответить, что это тот придурковатого вида практически тридцатилетний мужик, который бегает за ней? Или соврать? Так она проверит. Хотя, если бы была не Джувия, то какая-нибудь другая девушка на другом конце города, а затем снова другая и снова. Так хоть он только за ней бегает, и мне даёт возможность присматривать, — Грей цокал языком, хмурился и замораживал слякоть под ногами в грязного цвета лёд с песком, пылью, камнями и землёй.       — Семь лет разницы между вами дополнительно ему мозгов не прибавили. Вы мучаетесь так с детства, да ведь? Тебе надо просто открыть замок до конца, — во время диалога лицо Грея становилось всё более раздражённым, жесты дёрганными. Он знал это. — Никогда не думал применить силу? — глаза Нацу загорелись недобрым огнём. — Конечно, с родственной душой нельзя так делать и прочее, но, если это в итоге упростит вам жизнь, то почему нельзя попробовать?       — Я даже всерьёз не могу на него руку поднять, — Грей пнул камень, продолжая смотреть под ноги и только.       — А ты не поднимай. Ударь в живот. Достанешь замок, ты ведь знаешь, где он его хранит, и просто откроешь его. Вам обоим такой поступок будет на пользу.       Драгнил сам не был до конца в этом уверен, но надо рисковать. На родственную душу поднять руку всерьёз — табу, даже оскорбление в гневе вызывало настоящую физическую боль, но это зависело от отношений, их общих моральных норм. После этого им придётся говорить, много говорить, разъясняться, что оба совершенно не любили, но так надо.       Нацу не помнил, как нашёл свою частичку, отражающую душу. Он помнил только то, как рос с Игнилом, и что в то время она у него уже была. Игнил объяснял ему, зачем нужны эти странные железяки, но должного внимания к этому так и не привил. За это мальчик поплатился, когда все дети в гильдии стали находить свои частички, а некоторые смеялись над девочками с ключами. Потому что ключи должны быть у мальчиков. А замки у девочек. Поэтому, когда его спросили, то Нацу соврал, краснея. Уже не помнил, как отказался показывать свой ключ. Однако смог скрести все свои сбережения и пойти к магу-кузнецу, чтобы тот сделал подделку.       Кто бы знал, что в зрелом возрасте придётся платить за это?       Нацу наблюдал за Люси — её движениями, мимикой, как прямо она сидит, как уверенно смотрит, как иногда её плечи слишком усталые и опущенные под грузом мыслей, как красиво она улыбается, словно даря маленькую каплю солнца, — и пытался не прикоснуться к мягким волосам из золотых нитей, зарыться в них рукой, ближе к корням, и прижать к коже головы, чтобы почувствовать пульсирующую кровь. Пытался не слишком часто прикасаться, потому что в этих местах, где они соприкасались, словно было минус сорок, а вокруг пожар. Пытался не внюхиваться в чудесный запах шоколада, зелени и добра. Пытался делать вид, что он в порядке.       Напрактиковался так, что даже Хэппи ничего не замечал. У иксидов не было частичек и родственных душ, однако от этого их жизнь не становилось зверской. Скорее, кое-что кот не понимал. Поэтому пытался отнестись с пониманием к просьбе иногда оставлять его одного, когда драгонслеер шёл к заклинательнице. Компенсировал рыбой потом.       — Люси-и-и, — Нацу потянул гласную немного то ли жалобно, то ли с предвкушением, и девушка не понимала, как эти интонации могут быть так похожи, но они были. Драгнил поднял голову вверх, смотря на сидящую на кровати Люси, и подтянул ноги под себя, ударившись костяшкой лодыжки об доски пола. — Как я улыбаюсь? Грей сказал, что слишком глупо.       Девушка хихикнула над детской обидчивостью.       — М-м-м, открыто, от все души? Без предубеждений, — девушка закусила губу, пока пыталась придумать наиболее подходящие эпитеты.       Трещали дрова в камине, разбрызгивая яркие искры.       — Ха-а-а-а, — парень закрыл глаза и откинулся полностью на бок кровати, улыбнулся то ли смущённо, то ли смиренно. И Люси впервые видела, чтобы у него только губы растягивались в улыбку, не показывая зубов. — Ты сильная, Люси. Смогла показать всем, что ты отличаешься от обычных девушек, что у тебя ключ вместо замка. А я никому толком сказать не могу, что у меня замок вместо ключа. И тебе врал. Кхех, до этой фразы. Всем врал.       Люси опешила, на странном автомате поглаживая по волосам и успокаивая волнения друга. Нацу — немного ребёнок, но больше гордый парень, который будет стоять за свою честь до конца. Ему, наверно, сложнее? Из Хартфилии был плохой психолог, но чего бы она не стала делать сейчас, так это обижаться на только что признавшегося парня. Ей самой было тяжело. И сейчас его надо поддержать.       — Хочешь помериться на дружбу, Нацу?       Грей шёл быстро, незаметно, не обращая внимание ни на что вокруг. Вокруг — первый день весны. От Леона пахло морозом, мятой и сильной магией, а ещё чем-то таким притягательным, от чего сердце иногда замирало. Держа руки в карманах штанов, Фуллбастер подбирался всё ближе, чтобы в конце сказать "Привет".       Возможно, если предположить на доли секунд, Саламандр был прав, а лучшим решением было бы хорошенько отлупасить этого идиота, который сейчас смотрел на него слишком широко открытыми глазами, за все те страдания, которые он умудрялся причинять своим поведением, за разрушавшуюся частичку, за образовавшуюся дыру в душе, за наиглупейшую ситуацию, но.        — Дай, пожалуйста, свой замок.       Он не мог так поступить. Никогда. Ни в этой жизни. Начинать связь с физического насилия — запрет, табу. У него достаточно для этого доказательств перед носом.       У Леона забавные серебряные волосы, торчащие вверх, которые он каждый раз с трудом укладывает. У Леона бездонные то ли тёмно-синие, то ли чёрные глаза, цвет которых зависит от настроения, и в которых каждый блик означает эмоцию. У Леона безумно холодные руки, точно как у Грея, однако, когда они соприкасались, под кожей были искры связи, гревшие единую душу.       У мужчины нет какой-либо обречённости в глазах, смирения с судьбой и вообще чего-то грустного. У него всё это было, когда этот засранец, напротив него стоящий, пропал на семь лет. Перетерпел. Пострадал. Долго не забывал. А сейчас, кажется, после трёх лет попойки, пяти хождения по бабам и долгожданной стены от этой части пора принять своё.       Своё то-самое, ради которого он готов расстаться с жизнью. Из-за которого он сдирал мясо с кулаков. Который, он надеялся на это, простит ему со временем всё.       Это давно было пора сделать.       Леон тянулся к внутреннему карману накидки с правой стороны — Грей не был удивлён. Он знал, где хранился замок. Бастия подкидывал в руке частичку, потом кинул прямо в протянутую руку Грея. Парень с должным интересом рассматривал замок, потому что тот совершенно не был похож на поведение родственной души, не на его магию. Это было просто... нечто светлое, красивое, и при этом простое, до боли между рёбер родное.       Ключ, как и двадцать лет назад, подошёл идеально. Щелчок. Замок открылся.       — Я не хочу провести эту чёртову весну без своей родственной души, Леон.       — Да. Из-звини.       Связь накрывает с головой одного, другой в ней по пояс, потому что уже чувствовал подобное. Руки у Леона сильные и прожигающие, объятья неприлично тесные до хруста сердца. На губах таяло время. Под ногами талый снег превращался в лёд.       И вырваться из этого — ад.       Люси задыхалась в прямом смысле этого слова со слезами в глотке и перевёрнутым миром вокруг от странного напряжённого взрыва внутри, когда чувства расплескались ядовитой кислотой счастья на каждую частичку тела. Связь с родственной душой дарила такие безумные ощущения, что хотелось умереть от дрожи, от прикосновений к своей щеке, от горячего дыхания на шее, от пламени в эмоциях. Но прекратить всё это внутри и снаружи — сдохнуть избитой в канаве с помоями.       Потом, гораздо больше "после", Нацу казалось, что нельзя быть такими счастливыми до звона в ушах, до болевших щёк, до потрескавшихся губ, до тупой предвкушающей боли в зоне сердца, до безрассудства, до высоты бесконечности. Но они были. И будут. Потому что все они, понимаете? друг у друга — быть иначе не может на их сумасшедшее всегда.