Хотеть её

      Аято с детства любил сестру, ведь она — его семья. Он был рад прятаться за её спиной, засыпать в теплых объятиях, смотреть на её вымученную улыбку. Время идет, Тоука теперь не кажется такой сильной, как в детстве, и теперь вовсе не нежная, а её улыбку он видит только в своих снах, но он, как прежде, безбожно любит свою сестру.       Киришимы — ненормальные, что брат, что сестра, сплошное безрассудство и злоба. Они — сборник несовместимости, до краев заполненный противоречивостями.       Аято ненавидит своё отражение, а смотреть в зеркало — невыносимо. Оттуда на него смотрят её глаза, синие, как океан, и одинокие, как у последнего человека на Земле. Холодный взгляд с небольшой долей затаённой злости на весь белый свет, а улыбка — лишь пустое слово.       Он смотрит на себя, но видит только её — свою драгоценную сестру. Свою брошенную, преданную сестру. Свою любимую сестру. Тоука своим существованием заставляет его помнить о своей сущности человека. Она может жить так, как не может он. Она может делать то, что он никогда не сможет. Она сама — воплощение его человечности.       Забота Аято странная, болезненная, она своим смыслом извращает суть этого слова безвозвратно в конец. Она граничит с приступами ярости и садизма, словно он сам создан только из них. Тоука сильная, но не для него, в его глазах она лишь жалкий гуль с одним слабым крылом, лживой улыбкой и разбитым сердцем, бесконечно цепляющийся за надежду жить как человек.       В первый раз он видит её поверженной, но самое худшее, что она повержена им. В голове лопается сгусток ненависти и разливается по венам, заставляя тело пылать, а с губ срывается злобный шепот:       — Убогая.       Его зубы впиваются в её кагуне, он отрывает куски и жадно пожирает их.       — Бесполезная.       А ведь ему хочется укусить её за шею, нет, не укусить, а поцеловать или лизнуть.       — Брошенная.       А ещё, вместо того, чтобы прижимать её к грязной бетонной крыше, он хочет прижать её к себе.       — Дикая.       Сжать в объятиях хрупкое девичье тело и посмотреть в ошарашенный взгляд.       — Бескрылая.       Кончиками пальцев провести по щеке и очертить контур губ.       — Слабая.       Но невероятно красивая для него.       В этот момент он окончательно понимает — он любит её, и вовсе не так, как раньше. Перед ним его сестра: разбитая, измученная, брошенная, отвратительная. Но он — хочет её. В прямом смысле этого пошлого слова, которое не имеет границ. Он хочет свою слабую, искалеченную, преданную сестру.       Любить сестру — само собой разумеется, в этом ничего необычного, а возжелать сестру — хуже некуда. Быть её братом — его вечность, а желать её — наказание.       Аято — это огонь, обжигающий, холодный, неправильный, неестественный, а Канеки давно понял, что в душе он чертов мазохист, который то и дело отдает себя какому-нибудь больному ублюдку-каннибалу, дабы оправдать свой статус страдальца.       Тяжелые вздохи Канеки под ухом, затуманенный возбуждением взгляд разномастных глаз и резкие поцелуи. В его мыслях когда-то была голубоглазая красавица, а сейчас в них Аято. И перед ним тоже Аято, одинокий, смущённый, обнажённый, чуть раздражённый. Это выражение на лице давно стало Кену привычным, он же так часто бесил Тоуку. А ведь Киришимы одинаковые, что брат, что сестра, и ему нет разницы, кто именно из них будет рядом этот период его жизни.       — Аято-кун… — страстно шепчет Кен и прижимает к постели.       Единственное, что Аято нравится в нем, — его голос. Он поистине живой, эмоциональный, ласковый, вкрадчиво врезается в голову и забирает себе остатки мыслей. Но Канеки не избавит его от одиночества, он сам — сплошное оно. Они лишь два одиночества, которые ничем не помогут друг другу. Они, как магнитом, тянутся к друг другу из-за схожести их печальных судеб.       Аогири — сборище ущербных личностей, где в конце концов все прогнивают ещё глубже. Оставаться таким, каким ты был, — невозможно. Аогири — грязь, которая заползает под кожу в тело, в душу и приживается нам навечно.       Канеки больше нет, на его кровати спит Хинами, а в углу комнаты безумный Сейдо шепчет непонятные слова и мерзко хихикает.       Тело ноет от возбуждения, внизу живота тянет. Аято идет в ванную и натыкается взглядом на зеркало. И снова там она — его любимая сестра. На секунду он застывает, любуясь отражением, но после в нем вспыхивает ярость к себе, к ней, к миру. Одним мощным ударом разбивает стекло вдребезги, отступает назад, прислоняется спиной к стене и сползает по ней вниз.       На полу множество осколков, а в них сотни её отражений, которые смотрят на него с укором и надеждой. С раненой руки капают ярко-алые капли, а запах нечеловеческой крови наполняет воздух. Аято дотрагивается кончиком языка до кровавого потёка, и во рту растекается изумительный вкус. Его кровь — её кровь. Они ведь Киришимы.       Рука Аято рефлекторно тянется к паху, приспускает домашние штаны и белье и ласкает возбужденный член быстрыми движениями.       — Тоука… — его дыхание сбивается.       В голове — её образ, а во рту вкус её крови.       — Ая-то… — Её алые губы двигаются будто бы в замедленной съемке и страстно тянут его имя.       Прокусывает кожу на ладони и впивается в неё, вылизывая новые кровоточащие раны.       — Сестра… — шепчет окровавленными губами и жадно хватает воздух.       Его тело складывается пополам от бурного оргазма. Хрипло дыша, он выплескивается на пол пред собой и утыкается лицом в колени.       Поутру он подолгу стоит в ванной и моет руки в раковине, трет их жёсткой губкой до покраснения. В горле стоит ком, в голове, как всегда, Тоука.       — Аято-кун, — заботливо зовет Хинами.       — Что? — он не поворачивается на её голос.       — Ты во сне звал сестренку, — она крепко обнимает его и утыкается лицом в спину. — Я всё понимаю.       Аято хмыкает как можно пафосней и всё сильней скребет руки, царапает их ногтями и надеется, что кровью сотрет это жгучее чувство.       — Мне тоже очень одиноко. — Хинами не глупая, она невероятно наивна, невинна и чиста во всех смыслах этого слова. Она в своей мере понимает его, отдаленно, частично. Но она никогда не поймет одного. Тоука — его жизнь. Тоука — его мысли. Она его ненависть. Она — его желания. И она — его сестра.       Они останутся братом и сестрой до смерти, после смерти. Они будут жить с одинаковой фамилией и кровью. Она навсегда останется его единственной любовью, желанием, идеей, целью. И за всё это их наказание не закончится после смерти.       Тоука — его собственный демон, который ждет его возвращения больше всего на свете. Она — его единственная сестра. Она — его.