but it's better if you do

Чонгук толком не понимает того, что значит быть альфой, лет до пятнадцати, не понимает, потому что даже не задумывается толком о том, кому и зачем оно надо. Когда ему исполняется восемь, он сдаёт анализы и проходит медицинское обследование. Ему говорят: «Альфа», и отводят под всё это дело отдельный раздел в амбулаторной карте. В жизни Чонгука ничего не меняется: он иногда притворяется, что у него разболелся живот, чтобы не пойти в школу, хочет собаку на день рождения и переключается с любовных драм на передачи о животных или спортивные каналы. Когда ему исполняется тринадцать, мама усаживает его рядом с собой в гостиной, долго молчит, собираясь с мыслями, а потом просто прижимает Чонгука к себе и мягко гладит по голове. Чонгук тогда пугается ещё, что произошло что-то чудовищно невыносимо страшное, он так боится этого непонятного «чего-то», что замирает, застывает, не решаясь шелохнуться. Мама уходит потом, потрепав его напоследок по макушке. Мама так ничего и не говорит. После этого Чонгук начинает прислушиваться и наконец замечает. В школе говорят, по телевидению говорят, в интернете говорят — весь чёртов мир говорит, повторяет из раза в раз, словно стоит им остановиться, как все мгновенно всё позабудут. Весь мир скандирует «альфа и омега», и Чонгук затыкает уши музыкой, потому что он слишком маленький, чтобы на него обратили внимание. Эти вещи ему неинтересны, ему неинтересно, чьё имя будет вписано в графу «партнёр» в его амбулаторной карте, будет это всегда одно имя или его сменит другое— Чонгук отвлекается на рекламу нового фильма с Джонни Деппом. Ему четырнадцать, когда его класс по физической подготовке делят на три группы, и все они начинают ходить на разные занятия. Чонгуку говорят: «Альфа должен быть сильным». Чонгук не понимает, какое отношение это всё имеет к нему. Где-то в это же время он впервые видит, как меняются люди, когда в них просыпается что-то животное. Это сентябрь, кажется, и Чонгук таращится в окно под фоновый шум, состоящий из приглушённой болтовни одноклассников и форм, объясняемых учителем. На улице всё ещё тепло и зелено, самое оно для того, чтобы погонять мяч, и Чонгук уже представляет, как линяет с последнего урока — английский, к которому он сегодня совсем не готов, когда в классе что-то меняется. Чонгук вздрагивает, оборачивается и— Что происходит, он не осознаёт. Это звук, похожий на рык, и звук, похожий на стон. Это рука, цепляющая чужой локоть, сжимающая с силой, с намерением сделать больно. С намерением показать: это моё. Тех двоих потом растаскивают по углам, и они сидят бледные, и испуганные, и пристыженные. Головы опущены, руки сцеплены, спины напряжены. Шёпоток по классу «альфа и омега». Чонгук отворачивается к окну: солнце уходит куда-то за облако и мир сереет, теряет теплоту и яркие краски. Это ощущение, оно кажется слишком знакомым. Словно произошло что-то чудовищно невыносимо страшное. Когда он возвращается домой, мама ждёт его в гостиной — прямо как в тот раз. Чонгук падает на диван рядом, кладёт голову ей на плечо, и они сидят так и молчат, и Чонгук рад, потому что он не хочет ничего слышать, не хочет ничего знать. «Из школы звонили», — говорит она потом. Наверное, это должно значить что-то важное. Наверное, что-то должно измениться. Чонгук целует маму в плечо и уходит к себе в комнату. Там тихо и пусто, и внутри у него тоже как-то так. Он переодевается в пижаму и ложится спать, несмотря на то, что за окном совсем-совсем светло и он наверняка потом проснётся посреди ночи. Что-то правда меняется. Просто Чонгуку требуется время, чтобы это заметить. Ему пятнадцать, когда гормоны в первый раз дают в голову. Не то чтобы ему никто никогда не нравился, чёрт, ещё как нравились, например, та девчонка из параллельного, которая ему ещё потом снилась, а он потом не мог на неё смотреть — так стыдно было. Ещё был какой-то старшеклассник, Чонгук его видел раза два, но и этого хватало — при одном только взгляде на него в животе сладко тянуло и становилось горячо-горячо. Чонгук даже дрочил на него пару раз, в голове всё представлялось разрозненно и сумбурно, но кончал он так, что темнело перед глазами и он ещё долго лежал, пытаясь выровнять дыхание. Их с Джиюн оставляют убираться в классе. Чонгук протирает окна, пока Джиюн стирает упражнения с доски. Только что вымытый пол влажно блестит. Аккуратные ряды парт и стульев. В школе тихо-тихо, будто кроме них двоих никого и нет. От Джиюн сладко пахнет чем-то цветочным, запах сильный и жутко приятный, и Чонгука просто тянет к ней, к её порозовевшему круглому лицу, и ярким губам, и тонкой талии. Он опрокидывает её на учительский стол, нависает сверху, всё перед глазами плывет и мажется. В голове настойчиво бьётся, мигает ослепляющим красным: «Хочу». Чонгук ведь и правда берёт. В беспамятстве, не соображая, что делает. Джиюн обнимает его за шею и подаётся бёдрами навстречу. Когда Чонгук кончает и отстраняется, он замечает, как блестит смазка у неё между ног. У Джиюн намокает юбка. Даже поверхность стола оказывается заляпанной. Джиюн так колотит, что она не может стоять на ногах. Чонгук заканчивает уборку сам, а потом помогает ей добраться до дома. Он возвращается к себе уже под вечер и сразу идёт в ванную, запирается там и долго стоит под душем. Кажется, что Чонгук насквозь пропах цветами. Он боится, что в любой момент может задохнуться. У них с Джиюн ничего не выходит. И, наверное, это вообще не удивительно, учитывая, что, когда они видятся на следующий день, она просто начинает рыдать, а Чонгук стоит и смотрит, а все одноклассники смотрят на него, Джиюн всхлипывает громко и некрасиво, всё её крошечное тельце сотрясается, словно внутри её захлёстывает цунами, сносит все опоры и мосты. Чонгук сбегает с уроков и прячется на крыше, а там валится на спину и таращится в безоблачное небо. В голове пусто и гулко. Чудовищное, чудовищное… В следующие три года он встречается с несколькими омегами и даже с парой бет. Всё это кратковременное и необязательное: они ходят в кафе и в кино на последний ряд, иногда занимаются сексом и паникуют, когда оказывается, что забыли про противозачаточные. Чонгуку нравятся отношения, каким-то образом они делают его спокойней и уверенней, делают его чётче и проще. Изредка Чонгук задумывается о будущем, о необходимости остановиться, остаться с кем-то одним и определённым — просто так это работает — и от этих мыслей ему быстро становится тошно. Время идёт, у Чонгука плечи становятся шире, чем у большинства знакомых. Иногда он идёт по улице и ловит эти взгляды — долгие и тяжёлые взгляды, прямые или из-под ресниц. Они смотрят на него, и Чонгук понимает, чувствует, существует. С Юнги его знакомит Тэхён — они тогда заканчивают вместе школу, и Тэхён часто рассказывает про своего хёна. Рассказывает в основном о том, какой тот классный, весь из себя музыкальный и мистический. Чонгук скептически качает головой, но слушает. Юнги оказывается большим другом Намджуна, который Тэхёну тоже хён, а ещё объект болючей неудачной влюблённости. Болючей — потому что Тэхён ничего не умеет делать вполсилы, вот и чувствует он так, что получает все двенадцать баллов по шкале Рихтера. Неудачной — потому что альфу, влюблённого в бету, только лузером и можно назвать: не бывает из этого ничего хоть сколько-нибудь хорошего, ничего не бывает, просто потому что по своей природе альфа — это один полюс магнита и его неумолимо тянет к другому. Ничего этого Чонгук Тэхёну не говорит, но тот и сам всё отлично знает — только страдать продолжает с завидным упорством. Чонгук ему тоже почти завидует, потому что вся эта физиологическая фигня — это одно, а вот чувства. С чувствами у Чонгука никогда особо не ладилось. С появлением Юнги становится даже хуже. Чонгук ведь на самом деле решает, что тот альфа, не сомневается в этом даже, Юнги-хён, ленивый и раздражительный, тихий и неласковый, он мало говорит, а если говорит, то часто — вещи, которые Чонгук совсем не понимает. Они встречаются всего пару раз — когда Тэхён вытаскивает их то ли на премьеру «Мстителей», то ли на «Людей Икс» и ещё у него же на дне рождения. Юнги, кажется, никто не нравится, и особенно Чонгук, а того наоборот тянет и тянет, он ловит себя на том, что весь вечер таращится на Юнги, ворочает голову за ним, словно ему там намагничено. Чонгук ловит себя на этой мысли и фейспалмит, а когда поднимает голову обратно, Юнги смотрит на него, взгляд мутный и невнимательный. Чонгук сглатывает. Юнги снится ему потом неделю, и всегда это горячо и мокро, Чонгук то отсасывает Юнги, то трахает его до полуобморочного состояния. Он просыпается со стояком и идёт в душ, и его голову заполняют мысли о Юнги, как вода заполняет ванну. Это плохо, говорит себе Чонгук, но ни разу не пытается себя остановить. Тэхён просит занести Юнги флэшку, которую тот одолжил Тэхёну, наверное, ещё год назад. Чонгук всё равно бездельничает, а увидеть Юнги лишний раз хочется, поэтому соглашается. Ничего плохого произойти не может, говорит себе Чонгук, и, боже, был ли он хоть когда-нибудь настолько неправ? Когда Юнги открывает дверь, Чонгук понимает всё и сразу: что у Юнги была течка, и что он был не один, что кто-то другой, наверняка Чонгуку незнакомый, долго и со вкусом трахал его до безвольной массы. Юнги прислоняется к дверному косяку, щурится и без того узкими глазами, и от него пахнет так одуряюще сильно и хорошо, что Чонгук не представляет, как мог не заметить у себя под носом что-то подобное. Он делает и не думает совсем: зажимает Юнги у стены, хватает за бока и бёдра, а Юнги тёплый и расслабленный, совсем ленивый, и Чонгук не может отделаться от мысли, что это было совсем недавно, может, и часа не прошло, может, другой альфа сейчас спит в глубине его квартиры. Юнги, наверное, растянутый и влажный. Чонгук так хочет проверить, так хочет попробовать, что едва не захлёбывается слюной. Кажется, Чонгук на какой-то момент слишком теряется в своей голове. Удар у Юнги, надо сказать, совсем неважный. Чонгук тормозит. Юнги бьёт ещё раз. Юнги разбивает ему лицо своими сухими маленькими ленивыми кулаками. А потом застывает, дышит тяжело и шипит: — Пошли. И тащит Чонгука в квартиру. Кровь заливает глаза, ничего не видно, только мельком Чонгук улавливает очертания мебели. Всё лицо ноет и немного чешется, но Чонгуку как-то совсем побоку, он безвольно идёт за Юнги и послушно падает на крышку унитаза, когда они добираются до ванной. Шумит вода, прохладная ткань прижимается к брови, лбу, переносице, губам. Юнги вытирает его лицо от крови и ругается, ругается не переставая. Картинка немного расплывается, в голове гудит, Чонгук потирает затылок и морщится. Не так он себе всё это представлял. Юнги смотрит не раздражённо или недовольно, а как-то даже грустно. Отворачивается, когда ловит чонгуков взгляд, кажется, к зеркалу, а Чонгук таращится на его профиль, и всё в нём такое положительно заряженное, такое жадное, желающее, тянущееся, что он сжимает ладони на коленях и пытается дышать. У Юнги сбились костяшки, на них кровь и тонкие, полупрозрачные кусочки кожи. — Не в обиду тебе, пацан, — начинает Юнги и замолкает, сглатывает крупно, так, что кадык ходит под кожей. — Ничего из этого не выйдет. Ты, блин, мелкий. Серьёзно. Куда тебе. Куда — нам. Говорит и уходит вглубь квартиры, шаркая тапками по полу. Ноги у него совсем белые и худые, а в этих домашних шортах так вообще. Чонгук ещё раз хорошенько умывает лицо над раковиной, в зеркало предпочитает не заглядывать. Квартира у Юнги крошечная и полупустая. Он находится у себя в спальне, валяется на кровати, руки под голову, взгляд куда-то в стену. В комнате всё ещё пахнет недавним сексом — это возбуждает и вызывает тошноту одновременно. Юнги не обращает на Чонгука внимания, и от этого как-то колет под сердцем. Может, дело в том, как хорошо Юнги пахнет. Чонгук даже не может приблизительно описать запах, но это что-то странное, терпкое, городское. Никакой цветочной сладости, никакой кислоты, у Чонгука на языке горько — и ему это невыносимо нравится. Может, это всё его напускное недовольство. Мутный рыбий взгляд и худые колени. Может, его красивые худые руки. Может, то как спокойно он говорит о вещах, которые ему нравятся. И как сбивается его речь, когда он говорит о вещах, которые любит. Чонгук видел так мало этого. Так мало Юнги. Чонгук хочет, нет, ему просто необходимо увидеть больше. Он забирается к Юнги на кровать, замечает на простыни пару влажных пятен и очень старается об этом не думать. Юнги поворачивает к нему голову, лицо гладкое и бесстрастное, лишённое любых эмоций. Чонгук целует его жадно и коротко, когда он отстраняется, у Юнги блестят губы от его слюны. Юнги молчит, только смотрит — кажется, выжидающе. — Не узнаешь, пока не попробуешь, — говорит Чонгук, сжимая в пальцах край футболки Юнги. — А я хочу попробовать, хён. Чертовски сильно хочу. Юнги фыркает, запрокидывает голову, говорит — на выдохе, шумно, весело: — Блять. И, кажется, это самое твёрдое «да», на которое Чонгук только мог рассчитывать.