Ночной кошмар

      Этот вечер совершенно не отличался от дюжины пережитых, но в душе каждого селилось необузданное чувство тревоги.       Атмосфера, когда-то царящая в Ордене, давно уже стала забываться, стихала под гущей навалившихся на этих несчастных людей проблем. Совсем чуть-чуть и струна, так яро натягиваемая струна, тонкая и единственная — струна доверия и понимания — оборвется. Каждый сейчас пребывал в какой-то прострации: осознание проблем никак не давалось, а в душе все еще таилась надежда, дававшая силы вере в Чистую Силу, в ее неприкосновенность, в ее святость.       Никто не задумывался о том, что произойдет, если они действительно проиграют эту дуэль. Только попробуешь, а уже бросает в дрожь, в сильнейший припадок сопровождаемый страшным, зверским хохотом: в руках одного, совсем обычного рядового экзорциста сейчас жизни тысяч, миллионов, да какое там, миллиардов людей! Целого, черт возьми, мира! Их собственного мира. И дело даже не в том, что они этого не осознают, не в том, что они пытаются уйти от проблемы, нет. Им мерзко даже признать свою ущербность, они считают, что их шаги к победе довольно велики, что, несмотря на страдания и потери, они справятся со всеми преградами, преодолеют даже те кошмары, которые каждую ночь преследуют их. У каждого собственный, омерзительный и невообразимо чудовищный, леденящий кровь, заставляя ее буквально застывать в жилках, вселяющий животный страх — единственный, являющийся будто специально, дабы разрушить все мечты. Их кошмар.       Линали с самого детства окружали эти самые, ломающие психику к чертям, в миг разрушающие всю надежду на Божью помощь кошмары. Те, в которых ее близкие один за другим исчезают в бездонном, кровавом океане. Она не слышала их шепота, забываясь в безутешных, громких рыданиях, сидя на одном из обломков здания, которое с самого детства было ее домом. Ненавистным, но домом. Часто теребила в руках жестко рваный кусок чьего-то мундира, и тот так и норовил уже стереться в порошок. Этот кошмар она ненавидела. Он был противен ей всеми фибрами души, крошил сознание на мелкие щепки, да и еще, как назло, был до безумия правдоподобным.       Вот и сегодня, сегодня он опять пожаловал к ней, как ни в чем не бывало, будто заходя в свой собственный дом, хозяйничал в ее небольшом внутреннем мире. А ведь ей только сегодня, впервые за долгое время, удалось навести там чистоту, расставить все по своим местам. Даже в этом Бог с ней несправедлив, в этом она ни капли не сомневается: экзорцисты ненавидят Господа больше Ноев, сами того не осознавая. Они так похожи, что, казалось бы, еще чуть-чуть и тонкая грань сотрется, сотрется, когда тот самый шестнадцатилетний юноша, так долго сопротивлявшийся и страдающий, окончательно потеряет контроль. Не справедливо? Не честно? Кто спрашивает?!       Сегодня она опять без сна. Испуганный, заплаканный, усталый взгляд бродит по полкам библиотеки, в поисках чего-нибудь путного. Тогда, не найдя нового, того, что зацепило бы его , отвлекло бы от ее мыслей, она берет уже замученную, потрепанную книгу — кое-как собранные стихи Фридриха Шиллера. Книга, которую брат смастерил для нее: в мягком переплете, неумело сшитые листки и только текст, настроченный будто на скорую руку, машинкой, но явно с особым старанием.       В тонких, бледных пальцах большая, громоздкая книга выглядит довольно нелепо, как будто сборник детских сказок, но Линали плевать. Она листает, все тише, утопая в четких, но немного неровных, из-за неисправной машинки, строках. Она закрывает глаза и остановившись на первой попавшейся странице переводит дух: «Мальчишка у ручья».

У ручья красавец юный Вил цветы, печали полн, И глядел, как, увлекая, Гнал их ветер в плеске волн. «Дни мои текут и мчатся, Словно волны в ручейке…»

      Послышался тихий выдох: чтение только угнетает. Судьба, будто специально подкидывает строки, которые цепляют ее и заставляют думать, грызть себя, снова и снова обжигаться собственной наивностью.       «И поблекла моя юность, как цветы в моем венке…»       Она в порыве гнева захлопывает книгу, выкидывает ее прямо в тот стеллаж, на котором она покоилась. Та, и так уже разваливающаяся, просто рассыпается на листы, которые разлетаясь вокруг девушки, вторили один одному:       «И поблекла моя юность, как цветы в моем венке…»       Это уже бред, самый настоящий бред. Будто бы она сходит с ума, каждый день видит смерти товарищей, видит то, как они все отдаляются от их общей цели, видит то, чем на самом деле является Орден. Она зажимает себе рот, дабы ее громких рыданий не было слышно, упрекает себя в слабости и в порыве истерики просто убегает из библиотеки, так и не собрав листы, опасаясь, боясь тех, совсем безобидных строк. Когда проблема тебя съедает, ты начинаешь мыслить по другому. Тебе начинает казаться, что она преследует тебя, что она всегда рядом, всегда начеку: ломает тебе ноги, руки, сознание, разрывает в мелкие ошметки, не жалея.       Линали забегает в тренировочный зал, запыхавшаяся, совсем не замечает того самого юношу, того, чья грань давно уже стерлась. Она ищет глазами место, где можно спрятаться. В панике бросается, словно испуганный котенок к первой попавшей колонне и опирается на нее спиной, постепенно сползая вниз. Взгляд юноши уловил ее трясущиеся руки, ее глаза, которые давно уже не видели сна, ее исхудавшее, хрупкое тельце и болезненный цвет кожи. Даже в темном освещении он видел, что за тот долгий месяц, что они не виделись, она себя истерзала, изувечила: ее ноги все в синяках. Сражения с Акума дело не женское, слабому полу не место на войне: ведь видеть перевязанные, тонкие запястья, взъерошенные волосы, среди которых так ярко выделялась по алевшая повязка, ссадины и ушибы на юном женском теле — просто невыносимо больно.       Аллен сочувствовал, как только мог. Он даже не пытался понять, ведь люди разные, такие же разные и их переживания, сила воли и характер. Лина никогда не была создана для военного ремесла. Аллен давно заметил это, давно уже присматривался к ушибам и порезам, давно уже не отводил от нее завороженного взгляда. Словно птица, запертая в клетке, без воды, еды, без единого живого существа вокруг и без возможности выбраться. Она напоминала узницу, побитую, старающуюся разорвать цепи — те, которые нацепили на нее варвары, не ценящие детских жизней. Дети на войне хуже женщин. Женщины-дети — одна огромная катастрофа.       — Лина, — начал он тихо, еле слышным шепотом, растворяющимся эхом в пустом зале. — Ты…       — Аллен-кун, — оборачивается, моментально вспыхивает, алеет, а после и вовсе заливаясь слезами, кидается на шею юноше, — живой!       — Ты совсем себя не щадишь, — он усадил ее рядом, на каменный пол, все так же придерживая в дружеских объятиях, гладил по голове. — Тебе нужно больше отдыхать.       Зал погружается в тишину, но такую спокойную. Лина даже и позабыть успела о том, что такая тишина вообще существует. Ей казалось, что все проблемы вмиг испарились, крошечная искорка надежды вновь вспыхнула ярким, завораживающим и притягивающим пламенем. Тепло на душе прогнало оттуда чертей, уже почти сожравших ее изнутри. Она чувствует и тепло Аллена, как он ровно и спокойно дышит, как его руки слегка подрагивают, ведь он тоже не первую ночь борется с омерзительными кошмарами.       — Линали, — осторожно начинает он, теребя в руках прядку, выбившихся из густой копны, волос, — помнишь, сражение в Ковчеге?       — Конечно, — так же осторожно и тихо, будто это была совершенно запретная тема. Подумать только, это было всего несколько месяцев назад, а им кажется, будто вечность.       — Тогда ты не хотела сдаваться, даже не смотря на то, что совсем утратила связь со своей Чистой Силой. Тогда, ты, казалось, была во много раз сильнее, а сейчас ты экзорцист, опытная, расчетливая, сидишь рядом со мной и хныкаешь, словно маленькая девочка, — он запнулся на долю секунды, — просто, не стоит думать, что мы можем позволить себе умереть. Для нас это непозволительная роскошь в этой войне.       — Ты так говоришь, будто уже и сам не веришь… — ее оборвали.       Совсем незаметное касание шеи губами, дыхание, чувствующееся очень близко, заставляющее заливаться краской. Его рука незаметно скользнула в волосы, все так же перебирая пряди.       — Я верю, — тихий шепот обжигает холодную, бледную кожу. — Я до сих пор верю в победу.       Он сжимает ее в своих объятиях, а она тут же заливается слезами, прижимается к нему и рыдает. Ее слезы, казалось, могли превратиться в целую лужу, соленые, горькие слезы, оплакивающие погибших друзей, ученых, даже Воронов. Всех, чьи души забрала эта ужасная война. Уолкер все прижимал ее к себе, шептал нечто успокаивающее, словно мантру, способную вмиг исцелить все душевные раны.       — Уолкер, что это за везде слышные рыдания Ярославны?       За дверью зала показался немного сонный Линк, видимо стороживший Уолкера, но не заметивший, как девица вся в слезах, с перепуганными глазами ввалилась в тренировочный зал.       — И почему Линали в одной ночнушке?       Еще более встревоженный Линк уже начал выдавать какие-то признаки умственной активности, но завидев, как Аллен прижимает ко рту палец, призывая к тишине, пожимает плечами и уходит спать дальше, под дверьми зала. А удивившийся Уолкер продолжал смотреть на только что захлопнувшуюся дверь, после обратил внимание на заснувшую у него в объятиях Лину.       Этот вечер совершенно не отличался от дюжины пережитых, только лишь каждому из них удалось сегодня поспать спокойно.