Цепной пес

Когда Дипперу удается закрыть глаза и внушить себе то, что нужно непременно поспать, его лихорадит. Целый день трясет, если быть честным, все ноет, а в каждой мышце поселилась невыносимая боль. Будто твое тело ломают сразу в нескольких местах, а оправиться не дают. Бьют по груди, заставляют пыль глотать килограммами, а тебе ничего нельзя сделать. Ему плохо, откровенно дерьмово. Он ворочается на простынях, сжимает руками тонкое одеяло и громко сопит, хнычет практически. Крупные капли пота скатываются по наморщенному лбу, а тело бьет крупная дрожь. Сучит ногами, отбивает пятками чечетку по деревянному краю кровати, выгибает колени под неестественным углом. Он в небытие вроде, но отчаянно пытается проснуться, хватаясь за угол постельного белья как за чертов спасательный круг в красную полоску. Весь мир серый, безликий, под ногами нет твердой поверхности, ни единой стены, чтобы облокотиться и не грохнуться в обморок. Он рвано дышит, громко и шумно, мечется по сторонам обезумевшим взглядом. Во взоре пляшут огненные искры, костры сумасшедшие, и зрачки расширены так, словно темная мгла пожрала радужку глаз и выплюнула косточки, не подавившись ни капли. Его ноги ватные, а спина мокрая. Вся одежда сырая насквозь, будто в реку окунули несколько раз с размахом, с лихвой, чтобы все кости сковал антарктический мороз. Дипперу холодно. Он все еще не понимает, сон это или испорченная, опошленная явь. Забиться бы в угол и рыдать в голос, обняв колени худыми руками. Заскулить, как щенок-недоросток, чтобы пришли и пожалели. А потом с размаху пнули в провисшее брюхо - так же эти суки поступают? Он продолжает идти, поправляя руками челку и оттягивая уголок рубашки вниз. До ушей доносится смех, и ему становится еще более некомфортно. Не место парнишке здесь, ему в спальню надо, к сестре, в обнимку со смятым серым одеялом. Отголоски все ближе, звуки режут слух как кусок сырого мяса. Стеклянный он, с перезвонами металла, чертовски знакомый и самый последний на земле, который услышать хочется. Перед растерянным Диппером возникает высокое зеркало с треснутым краем. Он заглядывает в него и тут же прижимает ладонь ко рту, перекрывая поток такого нужного сейчас воздуха. Острый оскал приветствует его по ту сторону, руки в карманах темных брюк сжаты в кулак, а на тонкой шее черная колоратка*. Рубашка накрахмалена, полы одежды священника достигают самых щиколоток. Биппер смеется, разрезая гортанными звуками кислород на молекулы. — Рад новой встрече, Сосновое Деревце, — парирует сквозь хохот демон, задорно подмигивая. — Не ждал, верно? Диппер боится шелохнуться, глядя на отражения изувеченного самого себя в зеркале. Искаженного, безумного, с янтарными глазами и сломанными костяшками пальцев, с посиневшими фалангами и взъерошенной копной каштановых кудрей. На сутане** кровь, брызгами, фейерверками, на руке следы от воткнутых острых вилок. Избит и искалечен. Биппер смеется, а Дипперу смотреть страшно. Когда он отводит взор, будто невидимая рука тянет его за подбородок обратно к зеркалу. Смотрел чтобы, лицезрел кошмар, чтобы ночью в постели ворочался больше. Демону хочется, чтобы он стонал и будил сестру, чтобы мучился от боли и бился головой о спинку кровати. — Зачем я здесь? — хриплым надорванным голосом спрашивает Диппер, глядя прямо демону в узкие зрачки. — Не знаю, — отвечает безучастно тот, разглядывая покалеченные руки. — Может, ты сам этого так хотел? Дипперу кажется, будто уши наливаются кровью. Темной и густой, текучей, как повидло. Он не хотел его видеть, не хотел вновь ощутить присутствие демона здесь, в его разуме. Он ни капли не хочет испорченных снов и дрожи по горячему телу. Биппер все выдумал, он лжец. Лжец, лжец, лжец. Дипперу кричать хочется и бить руками об пол, но он не делает этого. Даже если бы в лабиринтах разума была твердая поверхность под босыми ногами, он бы продолжал стоять с невозмутимым выражением на лице. Мять уголок промокшей рубашки и терзать собственные губы белоснежными зубами. Назло демону. Чтобы неповадно было ему, чтобы не скалился больше, не радовался триумфу. Биппер заинтересованно наклоняет голову и подходит ближе. Мальчик вырос, стал еще более нескладным и неловким. Демон рос вместе с ним, увеча себя в зеркалах и наблюдая за реакцией своей почти точной копии. Почти. Тот жалкий мясной мешок по ту сторону и вправду считает себя нормальным, не слетевшим с катушек. Наивная ложь. Его крыша давно поехала, он двинутый, один из лучших представителей сумасшествия. Рожденный больным, что дичиться быть здоровым.*** От уголка зеркальной поверхности в стороны ползет паутинка. Неровными линиями и узорчатыми краями. Скрежет разбитыми звуками, эхом от невидимых стен. Рама рассыпается на части, а Биппер продолжает безумно смеяться, поправляя край сутаны и размазывая кровь с ладоней по черной материи. — Ты каждый раз такой забавный. Не пора ли привыкнуть к тому, что тебе плохо? Диппера трясет. Он и вправду хочет того, чтобы Диппер привык к боли минимум раз в месяц, к кошмарам из далекого прошлого и демоном в его теле? Требования завышены, смех все еще режет слух. Биппер подходит еще ближе и протягивает руку через зеркало к испуганному до припадков Дипперу. Резко хватает за воротник и тянет к себе, по ту сторону зеркала, которое тут же разбивается на миллионы осколков и разлетается в никуда. Острые ногти впиваются в оголенную кожу на пояснице. Левая рука Биппера ерошит волосы парню, сгребает в охапку и тянет на себя. Диппер мычит сквозь стиснутые зубы, отпираясь от настойчивых попыток создать какую-то иллюзию рваного поцелуя. Становится холоднее — тело напротив окутано морозом, а рука забирается под рубашку, проводя пальцами по ребристому позвоночнику. Демон в человеческом теле уперто продолжает сминать чужие губы, которые никак не хотят отвечать. Тонкие руки упираются в грудь, толкают, бьют по плечам. Мерзко, мокро, отвратительно неправильно. Все слишком бредово, чтобы происходить на самом деле. Дышащее воплощение порока, невинного маленького греха, что даже в церкви слезами не замолить. Биппер не священник вовсе — он чертов пляшущий на костях Сатана. Демон отстраняется и тянет Диппера за волосы, оголяя участок кожи за голубым помятым воротником. В его движениях отточенная уверенность, в каждом из порывов дикое самодовольствие. Острые зубы впиваются в бледную кожу, кусают, оттягивают. Руки не слушаются, колени подкашиваются, и Дипперу кажется, что он вот-вот потеряет сознание. Скалится. Сукин сын. Если здесь нет стен, почему его лопатки впиваются в твердую поверхность? Дипперу мерещится, что края костей крошатся от силы чудовища, что стоит напротив. Разбиваются на части, обращаются в мраморное крошево. Биппер прижимает его, перекрывает подачу воздуха в легкие, царапает по венам вдоль скул. Оставляет красные метки и кричащие синяки. Все попытки исчезнуть и убежать от него обращаются полнейшим крахом. Фиаско. Финита ля комедия. Когда горячий язык проводит по покрасневшему участку кожи около ключицы, Диппер хватает демона за воротник и старается отстранить от себя. Биппер рычит. Натурально, черт возьми, громко и утробно, что внутренности танцуют танго. Он отпихивает от себя сопротивляющегося мальчишку и бьет наотмашь грязной липкой ладонью. По-блядски облизывает верхнюю губу и опять довольно ухмыляется, слегка наклонив голову влево. На щеках Диппера кровь. Бордовая слишком, противная, омерзительная. Теплая. Рвотные позывы подступают к горлу, и ему приходится приложить руку ко рту. Биппер вытирает покрасневшие губы тыльной стороной ладони и медленно растворяется во тьме, одаривая своего спутника хищным взглядом и заставляя вновь закрыть уши от металлического смеха. Вокруг Пайнса сотни одинаковых зеркал. Все они бьются одно за другим, когда в отражении проходит демон в искалеченном человеческом теле. Падают вниз и крошатся о неосязаемый пол, разлетаются и пропадают в голодной тьме. Диппер сидит на коленях, обхватив голову руками и прижав подбородок к ногам. Повсюду осколки, осколки и кровь. На губах застыла немая прохлада. Знать бы, как сбежать отсюда, как выбраться и вернуться. В лихорадочное разгоряченное тело, бьющее ногами о кровать и царапающее руки. Вернуться и не слышать больше хохота демона в театральном костюме католического священника. С подходящей по размеру сутаной и давящей шею колораткой, с начищенными до блеска туфлями и талмудом в руках. Диппер вскакивает с постели и пытается восстановить сбитое на нет дыхание. Руки вокруг горла, а подушка насквозь пропиталась потом. Он хватает обувь и ступает прочь, застегивая пуговицу рубашки и хлопая дверью напоследок. Он уже четыре года не спит с Мэйбл в одной комнате, какая к чертям разница? На небе нет ни единой звезды, в саду слишком темно. А еще холодно. Глубокая осень ведь, конец ноября. Диппер тихо посмеивается, кладя на траву старую кепку грязно-небесного цвета и синюю жилетку, что до дыр изношена и непонятно зачем хранима в шкафу. Первая спичка ломается, руки дрожат, пальцы деревянные будто. Вторая озаряет лицо неярким бликом и ту же гаснет. Проклятый Бог любит троицу. В темных глазах парня танцуют безумные искры, плавятся купола подожженных церквей и горят кресты. Ребра распирает от волн истерического смеха. Все тлеет, горят сверху оранжевые листья, трещат сучья. Настоящий костер, праздник, дикие пляски и царство бездумной боли. Он хватает ладонями горячий пепел и подбрасывает в воздух, сопровождая падение очередной порцией сумасшедшего хохота. Все полыхает, языки пламени лижут оголенные пятки. Он назвал бы себя безумцем, настоящим психопатом, будь он способен мыслить рационально, но сейчас его руки, начинающие краснеть от ожогов, попусту не слушаются. Ни мозга, ни сердца. Он сам себе не хозяин, все слишком ненатурально и чужеродно. Дипперу не становится легче от вида полыхающих вещей, но становится спокойнее от осознания того, что он, черт побери, чувствует боль. Он человек, из кожи и плоти, с внутренностями и мышцами, он настоящий, не выдуманный, не сотворенный в собственных кошмарах. Он человек, и от этой мысли хочется раздирать до позвонков собственный живот, добираться до внутренностей и развешивать кишки по деревьям, будто праздничный серпантин. Салют из кровавого месива. Демон в его голове — всего лишь жалкая проекция, отголосок проклятого прошлого, навязчивая идея. А самое дерьмовое, что он действительно хотел, чтобы Билл приходил к нему. Хотел, до зубного скрежета хотел, наверное. Одержимость и больное сумасшествие переплетаются в голове, выдавая желаемое за действительное и заставляя корчится на траве, держа руки в опасной близости от огня. Фанатизм на уровне цепного пса. В глазах застыл ужас вперемешку с диким восторгом, оттенки расплавленного золота и разбитые стекла, что впиваются в обгоревшую кожу. В ушах льются бордовой кровью звуки потустороннего смеха.