ДЕНЬ И НОЧЬ

Ночь наблюдает за сладко спящим Днем, заласканным, занеженным, залюбленным. В ушах все еще звенят крики и стоны, отдаются в темной душе дивной музыкой. Золотые волосы разметались по черной простыне, словно водоросли в морской пучине; белоснежные руки, такие сильные и требовательные, сейчас безвольно раскинулись в стороны. День спит, и Ночь видит, как едва заметно вздымается грудь, как трепещут во сне золотистые ресницы; стоит наклониться – и можно уловить, украсть это теплое дыхание, прижавшись к чуть приоткрытым упрямым губам. Не сдержавшись, Ночь протягивает руку и едва прикасается кончиками пальцев к высокой скуле, проводит по щеке и оглаживает губы. Он никогда не устанет любоваться существующим контрастом: аспидно-черный на кипенно-белом, или наоборот – Ночи никогда не было это принципиально. Их встречи и так коротки, чтобы бездумно тратить время на споры и противостояние. Будь на то воля Ночи, он бы всегда с радостью подчинялся Дню, лишь бы тот оставался с ним как можно дольше. Но мироздание не обмануть, и главенство предопределено: у них есть всего лишь час, чтобы сказать друг другу так много; чтобы дать понять, насколько каждый из них важен другому; чтобы почувствовать всю ту страсть, что бурлит в их сердцах и рвется наружу при каждой краткой встрече. Один лишь час. Черные пальцы Ночи скользят ниже, легким касанием ласкают белоснежную шею, оглаживают ключицы и замирают на груди, чувствуя, как ускоряет свой ритм любимое сердце. Наступает время между собакой и волком, и золотые ресницы приоткрываются, и невыносимая, слегка замутненная сном синева взгляда затягивает Ночь в свой безумный водоворот. День протягивает руки и прижимает Ночь к себе. — Соскучился? – слышится хриплый шепот в предрассветных сумерках. И больше не нужны слова — тело само все скажет. Длинные сильные пальцы сжимаются в кулак, сминают черный шелк волос, заставляя Ночь запрокинуть голову и подчиниться. День напирает, завоевывает, отнимает возможность думать, говорить, дышать – лишь чувствовать. Больно. Сладко. Нежно. Сильно. Напористо. Так, чтобы два крика, два дыхания, два существа сливались в одно. Кажется, навеки. И всего на один миг. День всматривается в бездонную тьму взгляда, в которой постепенно гаснут искорки. Ему никогда не надоест это зрелище звездного неба, которое он может увидеть лишь в любимых глазах. — Спи, — слышит Ночь, закрывая глаза, и черный веер ресниц скрывает от него полоску зарождающегося рассвета. День наблюдает, как сладко спит Ночь, заласканный, занеженный, залюбленный. В ушах все еще звенят крики и стоны, отдаются в светлой душе дивной музыкой. Черные волосы разметались по белой простыне, словно водоросли в морской пучине; темные руки, такие сильные и требовательные, сейчас безвольно раскинулись в стороны. Ночь спит, и День видит, как едва заметно вздымается грудь, как трепещут во сне черные ресницы; стоит наклониться – и можно уловить, украсть это теплое дыхание, прижавшись к чуть приоткрытым упрямым губам. Скоро наступит вечер, и Ночь обнимет День, яркие звезды засияют в бесконечной чернильной тьме взгляда, затянут в свой безумный хоровод. И будет всего лишь час, чтобы сказать друг другу так много; чтобы дать понять, насколько каждый из них важен другому; чтобы почувствовать всю ту страсть, что бурлит в сердцах и рвется наружу при каждой краткой встрече. Один лишь час. И вся жизнь.