Цепи.

Ветер редко бывает благосклонен к Хоулу. Горячие воздушные потоки немилосердно опаляют и сушат кожу, треплют и вырывают угольно-чёрные перья, мешают дышать, обжигая лёгкие. За каждый взмах сильных крыльев здесь приходится бороться. Полёт не приносит чародею ощущения свободы. Напротив – чёрные крылья будто вязнут в тяжёлом смрадном воздухе, который пропитался запахом тёплой крови и пороха. Плотные густые клубы дыма затянули небо от края до края, затмевая солнечный свет и делая озаряемую лишь сполохами огня орудий темноту почти осязаемой. В груди у Хоула склизким холодным комочком сжимается страх. Сейчас, когда едкий дым сжимает горло уродливыми пальцами, а чистое, когда-то ясное небо застилает жутким огненным заревом, волшебнику кажется, будто у него на шее кто-то затягивает петлю. Проклятая, никому, кроме короля, не нужная война всеми силами старается зажать непокорную птицу в тисках из покорёженного металла и изувеченной плоти, изломав крылья и волю. Цепи присяги до боли сдавливают грудную клетку, не позволяя дышать… Что же ты, чародей, выпусти зверя, дай ему пищу, пусть напьётся непролитой ещё крови… Хоул зависает в воздухе и затравленно озирается в поисках слабого проблеска солнечного света, хотя бы полоски голубого неба, лишь бы знать, что из этого огненного ада есть выход. Знать, что у него ещё есть дорога к свободе… Из плотных сгустков дыма неспешно появляются чёрные масляные тельца мелких демонов, и времени на раздумья у молодого волшебника не остаётся. Каждый дюйм полыхающего неба приходится брать с боем. Сил у этих злобных тварей не так уж много, справиться с ними для Хоула труда не составляет, только в количестве и проворстве у них существенное преимущество…. Чародей отчаянно рвётся в синеву, ещё не осквернённую бессмысленными убийствами, отбрасывая надоедливых Саллимановских пешек мощными ударами крыльев. Стоит приложить ещё немного усилий, и он, быть может, сумеет вырваться и напомнить себе о том, что в сердце, которое хранится в изменчивых, опасных, но таких надёжных язычках яркого пламени, не успели впиться бритвенно-острые когти слепой ярости, напитанные пустой жаждой убийства. Маленький, ритмично бьющийся комочек девственно чист, не тронут, не запятнан чужой кровью, не изранен, чего не скажешь о теле. Когда рой мелких демонов-солдат смыкается над Хоулом, чародей в полной мере ощущает, насколько остры мелкие треугольные клыки этих тварей. Вспышка пронзительно резкой боли затмила собой весь белый свет, когда в тело с омерзительным голодным хрустом и чавканьем вгрызлись чужие зубы. Живую плоть рвали, будто лист бумаги. Словно это было в порядке вещей. Всего лишь убийцы. Враг или свой – плевать. Главное – лишить жизни, разрушить, изломать… Пока идёт война, в этом небе не будет свободы. Даже для птиц. … Хоул сумел опомниться лишь тогда, когда вниз полетели обломки прозрачных, будто слюдяных, крылышек и капли смолянистой чёрной грязи. Не выдержал, сорвался. А если б не погубил? Вернули бы себе прежний облик? Раскаялись бы? Перья тяжелеют, напитываются собственной кровью чародея, шлейфом стелятся за ним в воздухе. Каждый взмах крыла – тучи рубиновых брызг - правое разорвали до белых костей. Боль спазмами сжимает горло, застилает глаза мутной пеленой, но чародей из последних сил старается сохранить остатки ясного разума, ведь ещё нужно придумать достойное объяснение, чтобы никто не трогал, не допытывался, не лез под самую кожу… Только где-то на краю сознания маячит отголосок жгучего желания, который чародей старательно гонит от себя. «Пожалуйста, хоть кто-нибудь… Я не справлюсь с этим в одиночку». *** - Вот это тебя потрепали… Свои, что ли? - ошарашено тянет Кальцифер, когда Хоул тяжело, со сдавленным стоном опускается на стул перед очагом. Демон пытливо всматривается в мертвенно-бледное лицо с болезненно поджатыми губами, молча разглядывает залитые кровью перья, беспомощно волочащиеся по полу остатки крыла, и незаметно старается разгореться поярче. И чародей инстинктивно тянется к домашнему теплу, постепенно избавляясь от пропахшего смертью и дымом оперения. Превращение даётся с трудом, с болью – раненый зверь не горит желанием уступать законному хозяину. С каждым днём Хоулу всё сложнее вернуться. Волшебник коротко кивает, зажимая ладонью глубокую рваную рану на боку здоровой рукой. - Сразу говорю – я один не смогу, - Кальцифер тянется за новым поленом, не отрывая взгляда от удивлённого чародея, - Лучше Софи позвать. Хоул выглядит удивлённым и расстроенным. А когда демон огня упоминает Софи, которая, едва появившись, навела свои порядки, на мелово-бледном породистом лице так и вовсе проступает природное упрямство: - Только не она, - отчаянно мотает головой Хоул, как маленький ребёнок, который не то боится доктора, не то храбрится, желая доказать, что может со всем справиться сам, - Кальцифер, ты можешь сделать хоть что-нибудь? Острые сполохи - глазки с ноткой беспокойства во взгляде скользят по изувеченному телу, смотрят, как сквозь изящные пальцы струятся алые потоки, как вздрагивает покалеченная рука, и Кальцифер, немного помедлив, произносит: - Убери руку и подвинься, я так не достану. Хаул выполняет требуемое, недоверчиво глядя на демона, и язычки горячего пламени тянутся к сочащимся кровью ранам… А потом перехватывает дыхание, в глазах темнеет от резкой боли и в воздухе отчётливо пахнет горелой плотью. Хочется взвыть, до хрипа надрывая глотку, но чародей только кусает губы: сейчас глубокая ночь, все домашние давным-давно спят. Каждый сейчас в своём мире, где они, должно быть, счастливы, и негоже насильно втаскивать кого-то в свою собственную, исковерканную и уже непонятную самому Хоулу реальность. - Ты как? Живой? – обеспокоенно интересуется демон, переползая поближе, вслушивается в тихое учащённое дыхание, вглядывается в бескровное лицо искажённое болью и ждёт. Слабого кивка или тихого «да» на выдохе. Ему всё ещё хочется верить, что тот, чьё сердце принадлежит этому очагу, останется собой. - Н-нормально… - Хоул с трудом поднимается со стула. Кальцифер остановил кровь, а с остальным он как-нибудь сам разберётся, - Налей-ка мне воды… - А ты там не упадёшь, в ванной-то? – демон в кои-то веки просто выполняет просьбу, провожая взглядом волшебника. - Постараюсь устоять на ногах…И да, Софи – ни слова. А спустя пару минут Кальцифер слышит сдавленное шипение и треск досок, которые разлетаются в щепки под мощными ударами метровых когтей. И понимает, что одному ему вряд ли удастся справиться. *** «Какая муха его укусила»? – думает Софи, удивлённо глядя на растрёпанного хмурого чародея. Впрочем, удивило её не обычное недовольное ворчание, которое стало для Хоула чем-то вроде утренней традиции, а его выражение лица. Сведённые к переносице брови, сжатые в тонкую линию бескровные губы, а взгляд... Не ясный, не лучистый, лишь вспыхивает отчаянием, как угасающая свечка… Странно всё это. - Софи, сколько можно повторять: не надо с таким рвением убираться в замке, а тем паче трогать мою комнату! – Хоул чеканит каждое слово, не повышая голоса, почти шипит, - Я же просил не трогать паутину! Неужели непонятно?! Твоя маниакальная страсть к чистоте стоит у меня поперёк горла! Вроде бы привычная склока, но почему-то Софи кажется, что ни раздражения, ни, тем более, злости, в словах волшебника нет. Будто куда-то торопится, желает рассердить, оттолкнуть от себя, будто хочет обрасти иголками, как ёж, и свернуться плотным клубком. Чтобы не подходили. Чтобы не трогали. Разразился гневной тирадой, так и хочет побольнее задеть…. Только Софи его не слышит. А если точнее – то слышит совсем не то. Не ядовитые упрёки, а усталую просьбу… «Оставь меня в покое. Пожалуйста, прошу тебя, оставь…» Да и видит «бабушка» Софи совсем не сведённые к переносице брови, не искажённые притворным гневом тонкие черты лица, а то, что чародей тяжело опирается на стену. Что едва заметно морщится. Что бережёт правую руку. Что в глубине прозрачно-голубых глаз плещутся страх и отчаяние. А потом, прежде, чем Софи успевает что-либо сказать, чародей взлетает по лестнице и захлопывает за собой тяжёлую дверь. - Ну вот, снова ты разозлила Хоула, - всплёскивает руками Маркл, - Софи, как ты одна умудряешься создать столько проблем? Из комнаты наверху доносится стон, и Кальцифер сердито ворчит. Мол, вот, радуйся, довела, теперь будет весь день стенать и жаловаться на жизнь. Только огонёк в очаге часто-часто пульсирует, мерцает так беспокойно… И её собственное сердце отчего-то рвётся на части. А вот по-настоящему страшно становится, когда из пёстрой, будто калейдоскоп, комнаты чародея доносится тяжёлое хлопанье крыльев, сдавленный рык и треск ломающихся досок. Не за себя страшно. За него, дурака ясноглазого. … - Не велел говорить?! Да вы…да вы… - Софи в бессильной злости опускается на стул, - Вы двое хуже маленьких детей! О чём вы думаете?! – девушка отталкивает стул и стрелой взлетает по лестнице… Разбитая в щепки дубовая дверь держится на одном только честном слове, пол комнаты будто ковром устлан иссиня-чёрными перьями, утопающими в запёкшихся алых лужах, присыпан стеклянной крошкой и пёстрыми лоскутками в бурых пятнах крови. А посреди всего этого великолепия – хозяин. Изломанный, окровавленный, белый, едва живой. С болезненно поджатыми искусанными губами и упрямо сведёнными к переносице бровями. И взгляд такой умоляюще-обречённый. И смех, и грех, думает Софи. Хоул сейчас напоминает ей тяжелобольного маленького ребёнка, который боится доктора, но чувствует себя настолько неважно, что уже готов на всё, лишь бы стало хоть чуточку лучше. И бранить его такого бесполезно. Что сейчас, что потом. Поэтому девушка опускается рядом с ним на колени, гладит по слипшимся от крови и пота волосам в молчаливой просьбе потерпеть и осматривает раны, ничуть не боясь страшных чёрных когтей. А чародей… Чародей и рад бы оттолкнуть, да сил не осталось. Поэтому терпит. Софи негромко ворчит на Кальцифера, просит Маркла об исцеляющих зельях и кладёт руку на грязный, пылающий лоб. Прохладная ладошка маленькая и хрупкая, а сил, чтобы удержать срывающегося с цепей разума неистового зверя у неё хватает. Когда сознание, наконец, покидает волшебника, Софи облегчённо вздыхает: так будет лучше. А потом принимается за лечение горе-кудесника. Раны страшные, глубокие, уродливые, но она обязательно справится. И не такие напасти выдерживали. Ближе к ночи Хоулу, наконец, становится легче: кровь затворилась, и лихорадка сменилась глубоким сном. Что ни говори, Маркл – очень способный ученик. Пожалуй, даже учителя переплюнет, когда подрастёт. Оба сейчас крепко спят. Маркл тихонько посапывает, подкатившись к Хоулу под здоровый бок, сам парень, измученный и бледный от кровопотери, шумно и осторожно дышит, морщась во сне не то от боли, не то от кошмаров. Софи аккуратно поправляет одеяло и усаживается на стул у постели, не спуская глаз со спящих. Взгляд девушки падает на изувеченную правую руку чародея. И не заметила ведь, когда исчезли острые, словно бритва, когти… Да и неважно это. Какой бы ни был, всё равно не чужой. Следующие несколько дней Хоул проводит в полудрёме. Сон липкий, как паутина, и вязкий, как болотная трясина, но у него есть существенный плюс - боли юноша не чувствует, а потому и поправляется быстрее. Софи лишь изредка тормошит его, чтобы сменить повязки или накормить. А ещё втихую убирается в захламлённой комнате – давно руки чешутся, да и хозяина к чистоте приучать надо. А тяжёлые горячечные сны, в которых льётся кровь и чернеет небо, сменяются лёгкими, прозрачными, как горный ручей. Там красиво. Очень красиво. Вот бы Софи увидела, обрадовалась бы, наверное. А потом вязкая, уже порядком надоевшая дремота отпускает, и чародей с наслаждением потягивается всем телом. И тут же сдавленно охает, неловко задев руку, всё ещё висящую на перевязи. Ну, да это не страшно. Заживает, затягивается. Софи, больше некому. Вроде бы, досадно – так хотел сам справиться, в одиночку! А с души будто камень упал. Софи едва заметно улыбается, когда Хоул спускается на кухню, но ни слова не говорит. Пусть думает, что справился сам. Чем бы дитя ни тешилось… Голова у чародея лёгкая и пустая, но кого звал во сне он до смерти не забудет. И не отдаст. Быть может, поэтому, когда Хоул один на один миллион очертя голову бросается в самое пекло, он понимает, что цепи присяги, которые всё крепче и крепче затягивались на его горле – ничто. Её руки куда сильнее любых цепей, и только им чародей готов покориться.