Игра лжецов

Аоба шёл по улице, смешиваясь с толпой. Отношения с Микадо сильно осложнились. Вместо того, чтобы приобрести над ним влияние, он терял его тоннами. Как ни странно, Аоба был в восторге от этого. Он снова просчитался в своих предсказаниях о Микадо, как это было интересно! Он предполагал, что Микадо не понравится место и время его «подарка» в парке, хотя в итоге они это дело замнут. Но чего он никак не ожидал, так это того, что он внезапно заговорит о любви. Любовь. Что есть в этом слове? По мнению Аобы, любовь была совершенно фальшивой абстракцией. Люди пользуются друг другом для достижения своих целей и называют это «любовью», чтобы обманывать друг друга о своих истинных намерениях. Некоторые, наверно, даже искренне в эту абстракцию верят. С точки зрения Аоба, люди были достаточно тупы, чтобы даже не осознавать, что их «любовь» – это всего лишь глобальная иллюзия. Или же нет? Аоба не мог отрицать, что в его жизни было нечто похожее на невероятно мощную симпатию. Может быть, слово «одержимость» было точнее. Перед собой он видел две дорожки. Он мог тщательно притвориться, что влюблён, предоставив Микадо так нужные ему доказательства, либо он мог повести себя более честно и рассказать ему, что думает о так называемой «любви». Второй вариант действий наверняка ещё больше лишил бы его влияния на Микадо. А первый… Были шансы, что он получит таким образом влияние, однако на этой мысли Аоба впервые задумался о том, а зачем ему вообще нужно влияние на Микадо… Он вручил ему Синие Квадраты и ни разу не пожалел. Сначала он планировал использовать его и узурпировать потом его лидерство, но противоречивость и безбашенность Микадо оказались настолько интересными, что он продолжал откладывать эти коварные планы. На время, как он себе говорил. Но время шло, а его планы всё так и не воплощались в жизнь. В противоречивой природе Микадо Аоба видел нечто изумительно настоящее и живое. Она была одновременно злой и доброй, плохой и хорошей, и эта хаотичность казалась ему неподдельной. Он видел в Микадо полную палитру человеческих эмоций, а не скудный набор ролей, которые люди обычно использовали, ведя себя одинаково, подобно роботам. Природа Микадо казалась Аобе неподдельной, не искусственной. Она простиралась на всю палитру человеческих возможностей, а его намерения и желания были такими запутанными, что Микадо сам их толком не понимал. Это завораживало Аобу. Аоба видел, что Микадо говорит себе много разной лжи, как и все другие люди. Это было неизбежно. Но он уважал его за то, что он оставался собой. Аобе казалось очень необычным оставаться собой, в конце концов, насколько он мог судить, у него самого не было собственной личности. Он видел попытки других людей оставаться собой, но они его не впечатляли, а вызывали отвращение. Их личности были так механичны и искусственны, что и их попытки оставаться таковыми были в его глазах глупостью и нелепостью. Микадо оставался собой по-другому, не следуя узкой дорожке, а более честно и открыто, растекаясь по всей палитре человеческих возможностей. Он мог сильно поранить его и извиниться через мгновение, даже не осознав полностью, насколько одно действие противоречит другому. Поведение Микадо казалось Аобе почти что Просветлением, потому что, по мнению Аобы, эти действия на самом деле и не противоречили друг другу. Люди просто договорились думать, что действия разных категорий являются противоречием, ошибкой, изъяном. Но настоящая человеческая природа такой и была, когда её не ограничивали искусственно. Хаотичной и вмещающей в себя все добродетели и все пороки. Люди договорились ограничить свою природу, обуздать своё поведение, слова, чувства и даже мысли – и всё это лишь ради того, чтобы считать самих себя «логичными». Но настоящая природа человека не была логичной, она была хаосом. Она была безумна. Аоба считал, что он восхищается Микадо так же, как восхищаются художественной картиной. Шедевром, достойным музея. Можно ли такое назвать любовью? Аоба решил, что слово "любовь" слишком затасканное и глупое, чтобы описать его чувства. Для него Микадо был единственным настоящим, живым человеком во всём мире. Что касается его самого, то Аоба знал, что хочет общения. Приятного, удовлетворительного общения. Даже такой человек, как он, имеет желание с кем-то близко общаться, несмотря на своё презрение к остальным людям. И то, что он захотел для себя сближения именно с Микадо, казалось ему само собой разумеющимся, если учесть всё то, что он о нём думал и что к нему испытывал. Аоба с лёгкостью мог признаться себе, что сильно желал сближения с Микадо. Нет, даже не так, он жаждал его. Даже его физическое влечение имело привкус жадности. Он бы с удовольствием слился с его телом, став таким образом частью его мира, частью того, что ему нравилось в Микадо. Секс – один из сильнейших способов слияния двух людей. Способ обладать другим человеком и всем тем, что он из себя представляет. Но если вернуться к первоначальному вопросу, то зачем ему всё ещё нужно влияние над Микадо? Оно было ему нужно уже не ради Долларов или его планов и даже не ради игр во влияние. С некоторой неохотой Аоба признал, что он искал отклик у Микадо, отклик на свою одержимость им. И этот факт совсем его не радовал. Безответная нужда в эмоциональном отклике приведёт лишь к тому, что он начнёт чувствовать себя несчастным. Уже сейчас Аоба чувствовал себя отвергнутым, и ему было горько. Он не хотел, чтобы его настроение зависело от чьего-то отклика. Это была прямая дорога к эмоциональному рабству. Подобная перспектива вызывала у него злость и отторжение. Вероятно, Микадо был в чём-то прав, когда сказал, что его прошлое сформировало его настоящее и его личность. Но только до определённой степени. Аоба ненавидел свою физическую хрупкость по сравнению с братом и как брат его избивал, но он ненавидел жалость ещё больше, поэтому никогда не жаловался. В этом мире все были лишь жратвой во всеобщей цепи пищеварения, так уж был устроен мир, что право сильно было в нём абсолютным, а жаловаться на естественный ход вещей в мире было бы поистине достойно презрения. Он не жаловался даже тогда, когда его брат запутался и решил проверить собственную ориентацию с помощью самого доступного ему мужского тела: его собственного. Он просто поджёг потом его комнату. Он не жаловался даже тогда, когда, выяснив свою ориентацию и понимая, что на теле Аобы можно обнаружить следы слишком жёсткого проникновения, его брат стал заставлять его пользоваться ртом. Он просто подождал удобного случая и сделал так, чтобы того уж точно упекли в тюрьму. Но теперь он навсегда ненавидит всё то, что напоминает ему о том рабстве. Каждый отблеск своего желания чужой близости, каждый миг ожидания отклика на своё желание. Эмоциональное рабство ничуть не лучше физического. Делая шаг из толпы, он осмотрелся и зашёл в первый попавшийся магазин. Ему было тошно от людей вокруг, а в магазине их было меньше. Он сегодня столько прогуливался и думал, а ум его всё никак не прояснялся, казалось, он только больше запутался. Итак, он хотел эмоционального отклика от Микадо и в то же время ненавидел тот факт, что хотел этого отклика. В таких ситуациях Аоба иногда думал, что, может быть, это всё-таки плохо, что человеческая природа противоречива. Всё было бы намного легче, если бы он был как робот с ясным, непротиворечивым набором желаний. Сигнал СМС привлёк его внимание. Его сердце забилось сильнее, он взглянул на телефон и расстроился: сообщение от Курури. Что она вообще о себе воображает, когда вот так навязывается ему? Да ему наплевать, что она в него влюблена, она всё равно тащится лишь по иллюзии. Она даже не знает о его настоящей изменчивой природе, вместо этого она, как дура, очарована тем фарсом, который он разыгрывает в школьных стенах. Разумеется, он мог бы попользоваться ею, а потом избавиться от неё, но в данный момент он был слишком увлечён Микадо. Он занимал слишком большое место в его сознании, и никто другой туда больше не помещался. *** - «Я не знаток в делах сердечных», - отпечатала Селти в своём карманнике. - «Кроме того, я не собираюсь помогать тебе с этим мальчишкой. Он научит тебя плохому». Она и Микадо сидели вместе на софе. Он только что пришёл в гости с Селти по приглашению. Очевидно, Селти не хотела обсуждать с ним дела в чате и желала разговора с глазу на глаз. Это было хорошо, с точки зрения Микадо. После проделок Изаи Орихары он не хотел, чтобы тот больше читал его приват. Вообще никогда. - «Не могу поверить, что ради этого проходимца ты отверг Анри», - продолжала печатать Селти. – «Ты и Анри всегда были вместе. Как ты мог?» Микадо почувствовал себя виноватым. А ещё ему было очень неудобно - кажется, его личная жизнь ни для кого не секрет! Впрочем, он понял, откуда Селти всё это известно. Они с Анри были довольно близки, и видимо, она поделилась с ней новостями. - Это не из-за Аобы-куна, - сказал он. – Но, Селти-сан, забудьте о нём, я хотел поговорить о другом. - «Ты дрожишь, Микадо-кун», - напечатала Селти, бурно жестикулируя. – «Что случилось?» - Изая-сан натравил на меня опасного бугая, - сказал Микадо. – Он только что из тюрьмы, и у него есть связи с мафией. Я думал, что он от меня отстанет, но полчаса назад он опять мне позвонил и начал угрожать. Телефон Микадо зазвенел. Он подпрыгнул от неожиданности, посмотрел на экран и сел обратно с несчастным видом. - Опять он… Селти-сан, вы думаете, что Аоба-кун проходимец, и это так и есть, но он… милый розовый пони по сравнению со своим уголовным братом. - «Зачем Изая подослал к тебе уголовщину?!» - напечатала Селти и встала, как будто готова была пойти и придушить виновника. - Его мотивы сейчас волнуют меня меньше всего, - искусственно улыбнулся Микадо. – Селти-сан, могу я у вас переночевать? Я думаю, что мне лучше не возвращаться сегодня домой. Изая-сан знает мой адрес, он может запросто продать его по запросу. Селти сняла шлем одним размашистым жестом, и чёрный дым повалил из отверстия у неё вместо шеи. Она была в ярости. *** Этим вечером Микадо сидел на балконе, наблюдая звёзды, чтобы не мешать Селти-сан и Шинре-сану, любовно чирикающим в квартире. Он получил ещё один звонок от Изуми-сана, на который опять не ответил. Микадо мог только гадать, чего он на данный момент так страстно хочет: изнасиловать его, или править Долларами вместе с ним, или проломить ему череп. В любом случае, его желания грозили ему большими неприятностями. Но больше всего Микадо удивляла собственная реакция на слова Изуми-сана. Когда тот хвалился своими мафиозными связями, он сказал, что война между Синими Квадратами и остальными бандами - всего лишь игрушечная война хилых нытиков. Микадо не мог избавиться от чувства, что так оно и есть. То, чем они занимались в Долларах, было похоже на то, как дети бросаются песком в песочнице. Синие Квадраты – всего лишь группа подростков, которая сходилась вместе, называла себя бандой и воображала себя из-за этого крутыми пацанами. Они даже не были настоящими преступниками, а просто хулиганами. Не то чтобы Микадо хотел, чтобы они стали преступниками, но лидерство над шайкой хулиганов тоже звучало неправильно для его уха. Он хотел, чтобы Доллары были известной и уважаемой группировкой, а не просто отбросами общества. Ран Изуми даже не подозревал, насколько важную роль сыграл в будущем Микадо. Сказав всего несколько слов, он посеял в его сердце росток того пути, по которому пойдут Доллары.