Долгожданный

Порою, погрязнув в рутине настоящего, мы забываем оглядываться назад, даже если обещали себе, что этого не произойдет никогда. Даже если обещали всегда помнить. Всегда оставаться рядом. Всегда слушать. Всегда быть честным. Всегда оставаться верным. Даже если обещали каждый год приезжать на старую школьную парковку, чтобы снова столкнуться взглядами и повторить, строчка за строчкой, первые фразы знакомства. Глупые и смешные, немного нелепые и неуместные, но родные. Курт точно помнит, что они с Блейном обещали. Точно помнит, что вот уже одиннадцатый год не изменяют своей традиции. Точно знает, что для Блейна этот так же важно, как и для него. Ушки Курта, словно в первый раз, прижимаются к макушке, и он смущенно, но неизменно ласково смотрит снизу вверх на мужчину, поднимая разбросанные, уже им самим, книги. Только на месте родного Блейна совсем не он. Это что-то темное. Его рот – черная яма. Его глаза – два дула. Сзади Блейна есть кто-то еще. Кто-то совсем близко. Он приближается, и Курту некуда бежать. Его зрачки расширяются, хвост вздыбливается, и он собирается закричать, когда его рот зажимают рукой, лишая шанса на спасение, а голос, словно из ниоткуда, шепчет ему: - Курт, детка, если ты еще раз… Из груди Курта вырывается громкое испуганное мурлыканье, и он вздрагивает, распахивая глаза. На осознание уходит минута, не меньше, и всю эту минуту лицо Блейна с поджатыми губами не предвещает ничего хорошего для Курта и его маленькой страсти. - Мяу? – выдает очаровательно-невинное Курт, когда до него доходит, что случилось, и лицо Блейна, конечно, мгновенно смягчается, но он все равно старательно держит марку, когда бурчит: - Если ты еще раз будешь смотреть фильм ужасов перед сном, а потом пинать меня в кровати, называть человеческой многоножкой или визжать, тем самым пугая наших спящих детей, мне придется насильно перевести тебя на «Спокойной ночи, малыши!». Курт молчит пару секунд, хлопает глазами, а затем перебирается под одеялом ближе к Блейну и утыкается носом в его шею. Извинения, объяснения, обещания и какие-то внятные ответы – не для Курта. Ждать от него чего-то подобного – самая большая глупость. Поначалу, пожалуй,им было сложно справляться с этим в виду обыкновенной разницы характеров. Или в виду того, что Блейн всегда старательно строил из себя очень взрослого и прожженного жизнью, а Курт и в восемнадцать и в тридцать жить не мог без того, чтобы то и дело высовывать язык и дразнить своего мужчину. Но счастье Блейна в том, что за все эти годы он понял это достаточно хорошо. Узнал Курта по-настоящему, смирился с его темными сторонами, как смирился Курт с его, и научился обращению со своим большим котом. Научился понимать его без лишних слов и читать ответы на вопросы даже в плотно сжатых губах. К тому же, временами, ответы были вполне себе понятны. Хлопок двери, злобное шипение, удары в плечо и спину, разорванные простыни и разбитая посуда. А иногда они были неуловимы, но безумно приятны. В мягких прикосновениях губ к виску, пока Блейн спит или делает вид, что спит. В нежном и заботливом «Ты пообедал? Блейн, я спрашиваю, ты пообедал?! Блейн, чтоб тебя, Андерсон, ты ел?!» В робком прикосновении кончиков пальцев к скуле, в горячем супе во время болезни и шоколадных панкейках на завтрак в выходные. В общем, Курт точно знает, что в этом мире есть один человек, который понимает его без лишних слов, и потому не утруждает себя ими. Он закрывает глаза, обнимает своего человека и приоткрывает рот, пару раз проводя языком по его шее, прежде чем уснуть. - Папочки! И-и-и-и-и! – громкий крик разрывает прекрасную тишину воскресного утра, и в первый миг Курт открывает глаза с таким видом, словно очень сильно хочет, чтобы и этот звук тоже был просто сном. Блейн его хорошо знает. Все девять месяцев. Оба раза. Курт кусал его, шлепал, называл быком-осеменителем и обещал никогда к себе больше не подпустить. Ходил с таким видом, словно Блейн вшил этих детей в него под покровом ночи и сообщил об этом только когда начал расти живот. Постоянно бурчал, обещал Блейну и, в последствии, Изабель, что вот этот уж ТОЧНО только их и к нему отношения не имеет, а затем… Затем, конечно, оказывался идеальным папой. Вот и сейчас у Курта уходит полторы секунды на то, чтобы вспомнить, что он не только вредный кот, но еще и счастливый отец двоих детей. И это пока еще только двоих… Изабель сначала укладывает в родительскую кровать маленького братика, которому понадобилось бы куда больше времени, чтобы туда заползти, несмотря на то, каким ловким гибридом он, очевидно, будет, а после забирается сама, обхватывая шею Курта руками и покрывая поцелуями его ушки и голову, пока тот фыркает и смеется, щекоча дочь. - Это… Курт, очевидно, только теперь поднимает глаза, и замирает, удивленно и, что уж там, восхищенно разглядывая комнату. Весь потолок увешан большими шариками в форме разного цвета сердец. От каждого вниз свисает длинная лента, а на ее конца привязана записка. Белль ловит одну и старательно, по слогам читает вслух: - Ты у ме-ня са-мый кра-си-вый… Красивый! Папочка самый красивый! Она ловит вторую, хмурится немного, так что Блейн сразу забирает ее у дочери и сам отдает Курту, а тот читает, и его скулы вспыхивают. - Блейн, ты... Гибрид смущенно трет переносицу, опускает глаза и срывает записку, чтобы спрятать ее в нагрудный кармашек своей пижамы. - Папочка застеснялся, потому что папочка опять ему говорит что-то как на ушко! Малышка заливисто смеется, потому что этим она в Блейна и расхохотаться может по любому поводу, а Курт старательно грозно хмурит брови и дует губы, поднимая Алека с одеяла и усаживая себе на живот, чтобы ребенок перестал поедать освободившуюся длинную ленту, увлекшись игрой с ней. - Я не люблю шарики! – грозно замечает Курт. - Я знаю! – невинно восклицает Блейн! – Это не я! - И цветы. Вот эти. Которые повсюду. Тоже. - Знаю, любимый. Кто-то обнаглел. А еще конфеты принес. И кексы! Изабель слезает с кровати с загадочным видом и уходит в детскую, а Блейн продолжает невинно хлопать ресницами, пока Курт разглядывает изменившуюся за ночь комнату. Его муж и правда был не особенно умел по части приема подарков и комплиментов, несмотря на свою огромную любовь к… себе же. Но у него была одна слабость. Он любил милых пушистиков, и Блейн точно знал, что сможет одним таким растопить его сердце. Изабель забирается в кровать обратно, с гордостью неся в руках главный подарок от них троих для папочки ко Дню Святого Валентина, а лицо Курта мгновенно озаряется неподдельным восторгом. И пока трое главных существ в его жизни с нежностью и восхищением разглядывают отвратительного мохнатого паука в переносном террариуме, обсуждая для него имя, Блейн скептично поглядывает на шкаф в спальне и пытается рассчитать, какой из стульев подставить к нему, чтобы, в случае чего, минимизировать временные затраты на то, чтобы запрыгнуть наверх.