Звезда должна умереть.

"Самые важные встречи устраивают души, еще прежде, чем встретятся телесные оболочки. Как правило, эти встречи происходят в тот миг, когда мы доходим до предела, испытывая потребность умереть и возродиться." Пауло Коэльо

Introduction

Было душно, воздух влажный и плотный, словно обволакивал, не давая вдохнуть полной грудью. Очередная ночь без сна в череде таких же бессонных ночей. Рядом мирно, уткнувшись лицом в подушку, спала Яра. Гейл медленно и осторожно, стараясь не разбудить жену, выбрался из кровати. Постель на его стороне скомкана, мокрые от пота простыни сбились в ногах. И сам он - мокрый, липкий, тело как будто таяло от удушливой летней калифорнийской жары. Искусственная прохлада климатконтроля не спасала. Ломило кости, тошнило, сердце билось часто, рвано. И еще… там, где-то в глубине воспаленного мозга, острым гитарным стаккато снова звучала неуловимая мелодия. Уже несколько суток она билась в черепной коробке, и он, как ни пытался, не мог извлечь ее, поднять на поверхность сознания. Это бесило, раздражало. Мелодия просилась быть записанной, первая за многие месяцы ватного отупления. Вялая апатия, такая привычная в последнее время, уступила место злому недовольству. Но он сдерживался – не мог, просто не мог себе позволить вылиться этой злости в реальность, из себя – в окружающий мир. Яра… ей уже и так досталось. Хотя ее забота виделась ему похожей на эту душную ночь – такая же липкая, вязкая. И ее ненависть… все чаще ему казалось , что ненависти стало больше. Она боролась с его зависимостью, его периодами ожидания звука, полного погружения в себя, его периодами бешеной, всепоглощающей работы, когда он не видел ничего вокруг. Боролась, а теперь она, наверно, устала. Он давно бы на ее месте плюнул. К чему все? Кому нужна стареющая звезда? Пустой колодец, из которого не напиться? И вот теперь там, на дне колодца, словно мотылек, залетевший в темную глубину, билась прекрасная, новая, совершенная музыка. Та, которая должна быть написана, та, которую нельзя упустить, забыть, потерять. Но у него не получалось – она, дразня, ускользала, не давалась. И эта невозможность соткать из пульсирующих звуков нотную запись не давала ни спать, ни есть, ни думать о чем-то другом. Он пытался – злился, плакал, кричал – безмолвно, глотая слезы и ярость. Столько раз брал в руки гитару – но она, эта волшебная мелодия, ускользала, утекала сквозь перебирающие струны пальцы. Гейл, как был, голый, осторожно ступая, прошел на кухню, включил ночник. Главное – не разбудить Яру, только не сейчас, когда он понял, что нужно сделать. Хотя он обещал, клялся… Который раз клялся… Он открыл бар – пусто, только початая бутылка какого-то ликера. Ни виски, ни водки, ни даже рома. Пустые ячейки для бутылок. Блядь, Яра… Подхватил эту, единственную, наполненную густой ядовито-желтой жидкостью. В свете ночника предметы вокруг казались причудливо искаженными. В открытое окно – ни единого дуновения ветерка. Душно. Клейко. Как этот ликер – сладко и противно. Он выпил стакан, второй, закурил. Во рту стало еще противнее, появилась горечь, словно он выпил стакан желчи. Голое влажное тело липло к столу, стулу. Давили – дом, Яра за стеной, ночь. Он казался себе маленькой беспомощной тварью, помещенной в стеклянную банку, закрытую крышкой для надежности, лишь с маленькими, заботливо пробитыми гвоздем дырочками для воздуха – чтобы, не дай бог, ничтожная тварь не задохнулась. Отставил пустую бутылку, еще сигарета, еще… Мало. Казалось, от этой пародии на алкоголь крышка на банке только слегка приоткрылась. Хотя… он знал, что может сделать. Помнил это чувство свободы, голода, слов и звуков, которые, наполняя и проходя через него, потом становились сильными и яркими рок-н-рольными аккордами. Нахуй клятвы и обещания. Вот таким – пустым, наполненным лишь призрачными напевами, он просто уже не может быть. Слишком долго, слишком бессмысленно, слишком мёртво… Ступая на носках, вернулся в спальню, аккуратно на ощупь достал телефон из валяющихся на полу джинсов и, подумав, подхватил их – ехать голым на мотоцикле… Да его остановит первый встречный коп. Задержавшись в гостиной, с трудом, психуя, натянул ставшие вдруг очень узкими брюки. Вышел на крыльцо, по памяти набирая номер. Долгие гудки в трубке, минуту, другую. Он словно смотрел на себя со стороны – уже немолодой, худой, заросший щетиной мужчина с прижатой к уху телефонной трубкой. Это он? Или просто оболочка, пустая, высушенная? Призрак. Невидимка. Наконец, противный, визгливый гудок оборвался – на другом конце раздался голос, бодрый, веселый: – Да, блядь, кто еще? – Адам, это Гейл. – Гейл? Какого хуя ты звонишь в два ночи? Ты должен быть в кроватке с женой. – Адам не то чтобы издевался, скорее – просто удивился. Они не разговаривали уже шесть месяцев, Харольд вывалился из той жизни резко, мгновенно, без объяснений, просто перечеркнув прошлое. То прошлое, к которому вот сейчас, в этот момент вновь хотел вернуться. – Ты где? – голос Харольда был хриплым, слова перекатывались сухим гравием по горлу, словно он забыл, как это делать – говорить. – Вечеринка у Сола Содберга, тут все наши, много разного народа, – Адам не был пьяным, фоном звучали смех, музыка, нестройный хор голосов. – Я приеду… сейчас, найди мне что-нибудь. – У меня ничего нет, Гейл, я пустой, – Адам явно набивал цену. Харольд знал, что у него всегда было. Еще один источник дохода, наверное, более прибыльный, чем управление почти развалившейся группой. Тем более сейчас, когда концертов нет уже полгода. – Ну, так найди, мне нужно, – Гейл даже не стал выслушивать ответ, просто отключился. Босиком прошел через ухоженный, ровно скошенный газон, к гаражу. Дернул дверь, закрыто. Вспомнил, где хранился ключ – в нише у вазона с белыми пеларгониями. Тихо, стараясь производить как можно меньше шума, открыл тяжелые ворота. Еще не ушедший с торгов тяжелый и внушительный Брабус СВ12, порш Яры и его мальчик – легкий, матово-графитовый, не раскрашенный яркой и пошлой аэрографией Стритфайтер, уличный истребитель. Ноги сами понесли к нему. Гейл, гладя, провел рукой по коже сидения, теплому металлу рамы. Без обтекателей, изящный, но сильный, за кажущейся хрупкостью скрывающий звериную мощь. Он сам, в одних еле натянутых на задницу расстегнутых джинсах, босой, здесь, рядом с мотоциклом, казался себе лишь бледной тенью себя прошлого, того, кто рассекал ночные улицы, оседлав этого хищного зверя, наслаждаясь скоростью, драйвом, волнами адреналина в крови. От одних только воспоминаний кровь побежала по венам с удвоенной скоростью. Как давно… это было так давно, но не забыть, не изжить в себе. Он чувствовал себя беглецом – жалкая тварь наконец выберется из банки. Нашел шлем, висящий в углу гаража. Посмотрел на свои босые ноги – где-то здесь были его старые ботинки. Вот они, аккуратно стоят, заботливо начищенные Томом, который подрабатывал у них водителем. Возникла странная мысль, что Том – неожиданный союзник – приготовил их для него, словно ждал и наделся, что это случится – Гейл Харольд найдет в себе силы и зайдет, наконец, в гараж… Может, это и есть первый шаг к свободе? Натянул на себя грязную майку Тома, висящую там же, рядом со шлемом, с трудом зашнуровал тяжелые ботинки и не удивился, когда двигатель завелся легко, почти бесшумно. Осторожно вывел мотоцикл, нажал на пульт – ворота отъехали в сторону, открывая путь к бегству из удушливого плена. Шлем, перчатки, газ… Уже выезжая за ворота, слегка повернув голову к дому, заметил что-то кричащую Яру. Прости, дорогая, прости, что все-таки разбудил… Скорость, дорога, ветер. Наконец проветривающая душу долгожданная прохлада. Хотелось выжать газ на полную мощь, насладиться в полную силу, но стоило прислушаться к рассудку – еще слишком рано, тело, ослабленное долгим периодом апатичного бездействия, было не готово – мышцы от напряжения сводило судорогой. И эта боль отрезвляла, обрывая на полуноте долгожданную эйфорию. Расстояние в двадцать миль показались ему мгновением – так быстро, словно не встречный ветер, а попутный, нес его на своих крыльях. Неуловимая мелодия звучала уже близко к поверхности, вот-вот и она сложится в сознании в стройный нотный ряд. Он почти видел его, почти… Но вот и Санта-Моника. Дом Сола, аккуратный белый особняк, скрывался за живой зеленой изгородью, оплетающей кованую ограду. Сейчас, светящийся всеми лампами, он казался дрейфующим кораблем в темноте ночи. Гейл подрулил к задней калитке, он бывал здесь часто – место сбора и веселых, пьяных вечеринок. Калитка была открыта, и он двинулся к дому, молясь о том, чтобы его не узнали. Хотя навряд ли узнают – уж слишком он изменился, да и выглядит как оборванец. Прошел мимо подсвеченного синим светом бассейна. В нем плавали пьяные и обдолбанные обнаженные девицы – привычный атрибут таких пати. Музыка, хохот, галдеж, кто-то танцевал на деревянной отмостке, рискуя свалиться в воду, кто-то увлеченно целовался, кто-то уже спал, храпя на кованой скамейке. Сказать, что он соскучился по всему этому, было бы неверно. Нет. Он и раньше чувствовал себя скорее сторонним наблюдателем, лишь изредка позволяя себе стать активным участником всеобщего развратного веселья. Но все же… Эта жизнь была частью его самого – желанного гостя на празднике жизни и объекта желаний, причем, для лиц обоих полов. И это желание было необходимо ему как воздух, в нем он черпал частичку вдохновения, подпитываясь, наслаждаясь. Месяцы тишины в ограниченном стенами дома пространстве, Яра, Скотт, врачи – бесплодное пустое время. Запертый в собственном одиночестве, Гейл надеялся на то, что в этой пустоте сможет вырасти что-то новое, свежее. Сольная карьера, нахуй ее – не выросло, не родилось без стимула и стимуляции. Скорость, алкоголь, наркотики… Понимал, что это костыли его вдохновения. Но иллюзия семейного очага не стала заменой, скорее той пресловутой банкой, что просто отрезала его от мира. К черту сомнения – он вошел в дом, осторожно лавируя между потных и разгоряченных тел. Где искать Адама, он знал – курительная комната или кабинет Сола с удобными мягкими диванами. Отворив дверь кабинета, Харольд увидел то, что и ожидал – в полумраке, спиной к нему, откинув голову на спинку дивана, сидел Харрингтон. На большом экране он увидел себя, поющего хит «Тhe sands», перебирающего струны соло-гитары. Блядь, как кадр из прошлой жизни, забытое кино. Уровень звука был почти на нуле. Адам, полностью поглощенный картинкой на экране, не шевелился, лишь покачивал головой в такт неслышному ритму песни. Гейл прошел к телевизору, нажал на ОFF и, повернувшись, наконец заметил стриженый затылок какого-то парня, стоящего на коленях перед Харрингтоном и увлеченно работающего ртом. Адам поднял на него глаза – яркие, голубые, поддернутые дымкой уже подступающего оргазма. Мелькнуло узнавание и, следом, злость – быть вот так пойманным… Гейл внутренне усмехнулся: «Кто же сосет твой член, Адам? Там, у тебя в голове?» Хотя не удивился, стало смешно. Он за ворот оттянул незнакомого парня: «Съебись, быстро!» Тот ошалело обернулся, не до конца еще понимая, что они уже не одни. Член с непристойным звуком вынырнул из его губ, мокрый, темный. Не получивший разрядки Адам не сопротивлялся, не пытался удержать. Лишь молча кивнул головой, то ли подтверждая, то ли здороваясь. Парень неохотно встал, и, косясь на Харольда, двинулся к двери, словно опасаясь получить пинок под зад тяжелым мотоциклетным ботинком. Дешевая шлюшка. Адам подрагивающими, непослушными пальцами с трудом застегнул брюки, морщась от неприятного ощущения холодного металла молнии на возбужденной плоти. Они смотрели друг на друга: напряженно – один, насмешливо – другой. – Что-то ты быстро. Так приперло? – голос Харрингтона был хриплым. Гейл пожал плечами, не трудясь отвечать. Адам рассматривал его, начиная с ботинок, к расстегнутой пуговице на джинсах, к выпирающим тазовым костям, вверх по грязной майке на худом теле, по плечам, шее, по заросшему щетиной лицу, мокрым от пота волосам. Понял, догадался, это было видно по ставшему вдруг предвкушающе радостному взгляду. Слишком хорошо знал. - С возвращением, Гейл, добро пожаловать домой. Мы скучали без тебя, – он поднялся с дивана, открыл ящик дубового стола, достал небольшой пластиковый пакетик, зеркало, короткую позолоченную трубочку и тонкую пластинку. Харольд ожидал, что Адам будет ломаться, набивать цену, но нет – тот протянул пакет. – Это будет стоить тебе триста баксов. Хороший порошок. Гейл на мгновение замер, понимая и принимая эту ебаную пушерскую игру. Вновь пожал плечами: – У меня нет денег… с собой. Они помолчали. Адам, уже полностью пришедший в себя, издевательски выгнул бровь: – Будем считать, что потом отдашь. Раздалась телефонная трель, и Гейл не сразу понял, что это его телефон разрывается в кармане узких джинсов. Достал – Яра. Сбросил вызов, пролистал пропущенные звонки. Он не слышал их, мчась по шоссе – шесть от Яры, четыре от Скотта. Отключил трубку. – Хотя… – продолжил Харрингтон, – ты можешь уйти, не начинать все заново, вернуться к жене и добропорядочной жизни. Харольд мог бы поверить, что Адам говорит это из благих побуждений, если бы не протянутая ладонь с пакетиком и насмешливо-злой блеск голубых глаз. Да, он мог бы уйти, как будто и не приезжал. Остановиться в этой точке. Вернуться к Яре и Скотту, его менеджеру, в его дом, в его пустую жизнь. Мог бы… Но не хотел. Взлететь к звездам, поймать убегающую мелодию за хвост и… ожить или умереть… снова. Привычно отделил часть порошка, разбил на две дорожки. Кончики пальцев покалывало от предвкушения. – Не переборщи, – Харрингтон наблюдал за ним, как кот за мышью. Похуй на него. Гейл втянул кокс, аккуратно, стараясь не торопиться. Откинулся на диване в ожидании. Мягко обволакивала тишина, которая уже не давила, не напрягала. Сквозь прикрытые веки наблюдал, как Адам слизнул остатки порошка с зеркала и, окунув влажный палец в пакет, втер кокаин в десны. Сел рядом, тесно прижавшись бедром. Гейлу хотелось отодвинуться, но ватное тело не слушалось. Медленными волнами накатывали уже почти забытые ощущения – сначала легкость, потом словно миллион светлячков ворвались в сознание, разноцветных, ярких. Ему показалось, что он даже слышит музыку, которая играла за тяжелой дверью, смех, гомон голосов. Музыка… Не эта, другая – рвущие сердце аккорды, не приближалась, а как будто стала еще дальше. Отдалилась, улетая и уводя за собой его сознание. Ему казалось, что это, ставшее вдруг невесомым тело, способно оттолкнуться и взлететь следом. Погруженный в себя, в яркие вспышки света, он не сразу почувствовал чужую тяжесть – Адам прижался к нему, его жадные руки скользили по коже живота, груди, задевая напряженные соски, горячее дыхание опаляло щеку. – Знаешь, ты выглядишь странно. Худой, в этой одежде, – шептал Харрингтон, – молодым, ты выглядишь таким юным, Гейл, – он протянул его имя, прося, умоляя. Харольд полностью откинулся на диван, только длинные ноги, не помещаясь, свисали. Ему хотелось оттолкнуть Адама, прекратить воровские ласки. Но сознание раздвоилось – часть его улетела в погоне за призрачной мелодией, часть – плавилась, наслаждаясь этими прикосновениями. Понимал, что это кокс делает его таким отзывчивым. Адам, не видя сопротивления, начал действовать увереннее – задрал заляпанную масляными пятнами майку, обнажая живот и грудь, стал целовать поцелуями-укусами шею, ключицы, спускаясь ниже – к ставшим остро-чувствительными соскам. Он прикусывал, лизал, сжимал их пальцами. Терся возбужденным членом о бедро. По солнечному сплетению, ниже… Его руки гладили, мяли. Жадно, голодно. Ритм музыки внезапно стал ближе, вновь зазвучав у поверхности. Гейлу показалось, что это острое, сильное возбуждение, которое охватило его, приманивало звуки, как любопытного зверька. Этот образ рассмешил. Он бы и рассмеялся, но вдруг почувствовал приглушенную боль – Харрингтон укусил его за выпирающую тазовую косточку, жестоко и, видимо, до крови. Метит, блядь, ублюдок. Звуки снова отдалились, убегая, ускользая. Адам попытался сорвать с него джинсы, но понял, что не сможет этого сделать, не расстегнув. Резко дернул, почти отрывая пуговицы. Гейлу показалась, что он даже услышал, как пуговицы одна за другой с хлопком вылетают из петель. Харольд не сопротивлялся, но и не отвечал. Словно сторонний наблюдатель, хотя возбуждение не отступило, стало просто другим, более полным. Он как будто бросил гонку за неуловимыми звуками, сосредоточившись на странном ощущении безграничной власти – Адам прижался лицом к его заросшему лобку, вдохнул, явно наслаждаясь, острый запах пота и немытого тела. Что-то шептал – о желании, о скуке, о, том, какая же он сволочь – вот так поменять на суку, зачеркнуть годы, лишить смысла, бросить его… их всех… Сжал налитой член, провел языком от основания к головке – Гейла выгнуло, яйца поджались. Теплая влажность рта, глубина горла, сильные требовательные руки – все это выносило его за грань сознания. Он сам себе казался членом, с которого сняли кожу, обнажая нервные окончания, в стократ усиливая почти болезненное удовольствие. Как будто не Адам сосет его ствол, а он сам, всем телом, насаживает чужое горло на себя, купаясь в этой опьяняющей иллюзии. Понимал, что это может продолжаться бесконечно долго – кокаин не давал кончить, оттягивая оргазм. Практически пытка. Внезапный дискомфорт вырвал его из плена собственных мыслеобразов – пальцы Адама, сухие и жесткие в его заднице – больно, как будто разрывая его, распирая. Вот уж нахуй. С силой оттолкнул Харрингтона, тот от неожиданности не удержался и слетел с дивана. Гейл нашел в себе силы привстать – Адам стоял на коленях, тяжело дышал, штаны приспущены. Осознание того, что он так и не получит, то о чем так давно мечтал, злостью искривило его лицо. Гейлу стало смешно. Очень удобная позиция. Он поднял ногу и рифленой подошвой тяжелых ботинок слегка толкнул Харрингтона в грудь. Слегка толкнул? Блядь… Тот от этого мягкого, почти ленивого, толчка завалился на спину – видимо, Гейл все же не рассчитал силу. Харольд поднялся, натянул джинсы, и, забрав со стола пакет с порошком, двинулся к выходу из кабинета. – Сволочь, какая же ты сволочь! – не сказал, выплюнул в спину Адам, – Больше не возвращайся, считай эту дверь для себя закрытой, тебя тут уже никто не ждет. Ты мертв, давно мертв. – Иди на хуй, – Харольд даже не обернулся. Яркий свет больно резанул по глазам, вновь вернув его в реальность. Он прошел в гостиную. Вечерника явно катилась к своему логическому завершению. Куча стаканов, бутылок, гости, уставшие танцевать, пить и обжиматься, оккупировали пол, стулья, низкие диваны у стен. Кто-то спал, кто-то увлеченно спорил. Дым сигарет, запах травки, приглушенно звучал знакомый гитарный перебор. Гейл надеялся пройти незаметно, но остаться не узнанным не удалось – его окликнули на середине пути. – Гейл мать твою Харольд, собственной персоной, – Имаад отложил в сторону гитару и кинулся на перехват, как будто знал, что Гейл попробует сбежать. – Это ты или твоя тень? Бас-гитарист Имаад Вазиф, невысокий, чернявый, как чертик из табакерки, бросился ему на шею, крепко, до боли сжимая плечи. – Ты живой и во плоти, – он, словно не веря, провел ладонями по предплечьям. И вот Харольд уже окружен бывшими соратниками, знакомыми группи и незнакомцами. На лицах удивление, любопытство, жалость и осторожная надежда… Что вернулся, что будет все по-старому. Только Джош, ударник, смотрел настороженно, зло. Это понятно, за полгода ни звонка, ни вести. Все финансовые вопросы за него решил Скотт – расторжение контракта, споры за авторское право на песни. Все то дерьмо, что он вылил на их головы. Не сам – сам не смог – трусливо, чужими руками. – Виделся с Адамом, – Джош не спрашивает, констатирует – расширенные зрачки, нервные жесты, не трудно догадаться, что он обдолбан. Гейлу хочется попытаться объяснить, оправдаться, даже остаться здесь, с этими людьми, в этом месте, забыться и забыть. Как всегда раньше, когда после концертов, зарядившись мощной энергетикой зала, уставшим, почти на грани истощения, им всем нужно было спустить пары– море алкоголя, секса, наркотиков. Ставший привычкой метод снятия эмоционального напряжения. Но сегодня, сейчас, когда ему не избежать вопросов, на которые у него нет ответов, все не так, как раньше. Наверное, Адам прав и эта дверь уже закрыта. Внезапно вновь зазвучала призрачная, ускользающая музыка. Она звала за собой, манила и он не мог сопротивляться. Он смотрел на пьяных, шумных, веселых мужчин, женщин и их растянутые в улыбках рты показались ему искаженными голодными оскалами, их руки – когтистыми лапами. Разинутые голодные пасти, тянущиеся жадные лапы-руки – сожрать, разорвать, вырвать внутренности. Отчаянный ужас до судорог, до дрожи хлынул из глубин сознания. Сбежать, вырваться… Он рванул, резко отталкивая окруживших его чудовищ. Закрылся в большой и просторной ванной комнате. Черт. Это что за хуйня? Вместо эйфории и легкости, страх и галлюцинации. Сумасшествие так близко… страшно. Он открыл кран с холодной водой, засунул голову под струю. Это принесло некоторое облегчение. Отпустило, почти… Гейл дышал часто, сердце стучало в груди как после забега. Посмотрел на свое отражение над раковиной – темные провалы глаз, неровные линии лица, рваные красные обрывки губ. Наверно, и вправду , мертв. Или скоро будет. Нужно просто выбрать правильную дверь – броситься дальше в погоню за зовущими звуками, уже навязчивыми, раздражающими, последний раз вздохнув полной грудью, или уснуть и остаться пустым, по-прежнему – мертвым. Гейл опустился на пол, замер, свернувшись в позе зародыша, уткнулся лицом в колени. Цепляясь за остатки рассудка, понимал – нужно остановиться, здесь, на полу, уснуть, передохнуть. В глупой надежде, что завтра все будет не так, иначе, по-другому. Внезапно почувствовал, что все вокруг стало… мокрым, холодным – вода из раковины льется через край, заливая кафельный пол. Как насчет того, чтобы захлебнуться, утонув в 5 сантиметрах воды на полу туалета? Эта абсурдная мысль окончательно выдернула его из кошмара. Харольд, не веря в свои ноги, с трудом поднялся на колени, обеими руками опираясь об унитаз. Пошарил по карманам – телефон, мятые купюры, ключи, брелок, маленький пакетик с остатками кокаина. Дрожащими руками развернул его, попытался зачерпнуть, не получилось –пальцы не слушались. Блядь… На крышке унитаза ключом сделал небольшие дорожки из кокса, психуя, скрутил из мятой двадцатки кривую трубочку. Жадно втянул ноздрями белые кристаллы порошка… Ну вот, наконец, кошмары и страх ушли. Сознание стало ясным, звуки и мысли – четкими, осязаемыми, понятными. Декаданс и мысли о смерти – на хуй их. Вакуум вновь стал воздухом. Он встал, чувствуя тяжесть мокрой джинсы. Закрыл кран, вновь посмотрел на себя – жизнь еще теплилась на дне провалов-глаз, красные обрывки можно собрать и опять сложить в губы, как мозаику, как лего. Надо просто убраться отсюда поскорее, в ночь, на шоссе. Гейл осторожно приоткрыл дверь в коридор. Пусто. Это слегка кольнуло. А что он думал? Что под дверями будет стоять толпа переживающих за него друзей-врагов-поклонников? Он уже призрак, мираж. И его сегодняшнее появление не изменило этого. Вышел через заднюю дверь, возвращаясь тем же путем, мимо опустевшего бассейна, к калитке. Стритфайтер ждал там, где он его оставил, матовая чернота корпуса играла неясными бликами в предрассветных сумерках. Кокс дарил свободу – свободу от уничтожающих мыслей о собственной никчемности, свободу от обязательств, свободу от страха… жизни… и смерти. Он уверенно надел шлем, завел мотор. Помчался, выжимая газ в полную мощь – вперед, налегке, на свет. Понять язык ветра, разгадать зашифрованные ноты лучшей песни в его жизни. Он сможет, он знает. Мотоцикл – верный друг – нес его по автостраде и в крови разливалась долгожданная эйфория. Волны радости несли его навстречу окрашенному первыми лучами солнца горизонту. Пьянящий коктейль из ритма мелодии в свисте ветра, адреналина и скорости, бегущий по венам к выжженной душе. Гейл уже ничего не замечал – только этот свет впереди, ничего не слышал – только эту зовущую мелодию… Ближе, еще ближе… Тихая музыка взорвалась, оглушая визгом, скрежетом, лязгом. Его как по инерции пронесло на гребне радости и бросило… об острые камни, протащило, разрывая в клочья. Отнесло и бросило вновь, потом снова и снова… Боли не было. Вот и все, пиздец! – последняя мысль и темнота поглотила…

Bridge.

В открытые окна автомобиля, старого, дребезжащего Форда, врывался теплый ветер. Со свистом, почти воем. Разговаривать было невозможно – сквозняк уносил прочь в жаркие степи Алабамы любые звуки. Но это было даже к лучшему. Ренди не хотелось ни разговаривать, ни слушать музыку. Он наслаждался душным ветром, проносящимися со скоростью в 80 миль скупыми и однообразными пейзажами – песчаники, похожие друг на друга как близнецы придорожные заправки и закусочные, огромные валуны, бескрайние равнины чередовали друг друга. Чужая и непривычная страна. Такой Америки в свои почти восемнадцать он еще не видел. Северный мальчик, выросший в небольшом зеленом городке Нашуа – для него бесконечное, в мареве жары, пространство Юга было чужеродным, но волшебным миром. Миром, куда всегда мечтали вернуться его родители, уроженцы Луизианы. Может именно поэтому отец и отпустил его с Дейвом Мосли, школьным приятелем, в это путешествие. Впервые домашний парень Ренди Харрисон вырвался из под родительской опеки и этот долгий путь из Нью-Хемпшира казался ему увлекательным приключением, а он сам - Элли в стране Оз. Бабушка Дейва, живущая в старом колониальном особняке во Французском квартале Нового Орлеана, ждала внука на каникулы перед поступлением в колледж. К удивлению Ренди, Дейв, будучи просто приятелем, даже не другом, пригласил его с собой: - Рендс, чувак, хватит чахнуть в этой глуши. Поехали со мной – машина есть, пиво и травку я гарантирую. И Ренди согласился, хотя очень сомневался, что отец, да и мать, разрешат. Но и тут удивлению не было предела – после недолгих споров он был собран, снабжен деньгами, напутствиями, и отпущен с родительским благословением на две недели. По окончании лета ему предстояло обучение в медицинском колледже, и понимание того, что придется с головой погрузиться в учебу на долгие годы, делало это путешествие еще более желанным. Он впитывал в себя новые впечатления как воду губка. Они оседали где-то глубоко в маленькой копилке души, куда он прятал все самое ценное, что было в его жизни – первый выход в море под парусом, первая роль в школьном театре, первую глупую влюбленность, первый поход на Бродвей и первый поцелуй... Ночевали в маленьком дешевом мотеле у дороги. Дейв, претворяя в действие план по распитию пива, притащил из машины походный холодильник, доверху набитый ледяными, покрытыми тонкой пленкой наледи алюминиевыми банками. После четвертой, выпитой, Ренди уже не замечал убогости номера – прожженных покрывал, истертого ковролина, кое-где отставших от стен, прокуренных обоев, телевизора, словно вынырнувшего из середины прошлого столетия. Дейв забил косяк и теперь они валялись на кровати. Она была в номере одна, большая, скрипучая. Сколько вот таких путешественников спало на ней или парочек… Они раскуривали самокрутку на двоих. От первых затяжек Харрисон, не привыкший к травке, надсадно закашлялся. Дейв рассмеялся над ним, беззлобно, звонко. Потом показывал, как правильно вдыхать терпкий дым «паровозиком». Тесно, близко друг другу, почти соприкасаясь губами. Расслабленное сознание, расслабленное тело, шум моторов за окном, стрекот цикад и запах… мужского пота, слегка приправленного дешевым Олд Спайсом. Внезапно из заветной копилки вырвалось воспоминание о том самом первом поцелуе… с парнем, с одноклассником Тони Милсом в темноте раздевалки. Ренди, смущенный тем, что подумал об этом именно сейчас, слегка отодвинулся от Дейва. Тот, продолжая лениво рассуждать о том, как они оторвутся в Новом Орлане, где никому до них нет дела, не заметил возникшего напряжения. И Харрисон попытался отогнать назойливые мысли: Что если за приглашением кроется что-то большее, чем просто дружеская симпатия? Но следующий вопрос заставил его вновь напрячься: – Рендс, а ты же вроде встречался с Марси? – К чему ты спрашиваешь? – Ренди не хотелось говорить об этом. Все думали, что встречался, а на самом деле они просто дружили – двое подростков, живущих по соседству, разговорились однажды и оказались слишком похожими друг на друга. – Просто удивляюсь, как такой парень как ты смог ухватить эту девчонку, – Дейв перевернулся на живот и уставился на Харрисона темными, почти черными глазами. Ренди как-то отстраненно подумал, что в приятеле течет капля негритянской крови – слишком уж смуглая кожа, жесткие, слегка вьющиеся волосы, широкая переносица. – Какой это такой? – ему стало даже интересно, что ответит парень. – Ну, ты ведь кроме учебников ничего вокруг не видишь, никуда не ходишь, не тусишь с ребятами, зануда, короче. И эти очки! – Так зачем ты тогда меня, такого зануду, пригласил с собой? – Честно? У меня просто не было выбора – или ты, или Джо Перельман. Мамаша сказала, что одного меня на машине не отпустит. Она посчитала, со мной должен поехать какой-нибудь «разумный мальчик», который, цитирую, «окажет на тебя положительное влияние». Ты все-таки лучше прыщавого Джо, да и маман знает твоего отца, они вместе работали. Дейв лениво поднялся с постели и, достав еще пару банок пива, бросил одну Ренди: – Лови, – так легко, словно и не сказал ничего обидного. – Хотя, ты оказался не таким уж и занудой, – Мосли повалился обратно, задевая ногами и руками. У Ренди как-то отлегло от сердца, все глупые мысли ушли. Может это путешествие станет началом их дружбы, тем более им вместе учиться в колледже Цинциннати, пусть и на разных факультетах.

Сhorus.

Огромная, всепоглощающая черная воронка не отпускала, она играла им, выкидывая к разбавленной серыми туманными кляксами поверхности, потом вновь засасывала на самую глубину – в зияющий черный провал. Сознание то рябью пробегало по этой черноте, то освещало яркой вспышкой, принося с собой боль, то снова ускользало во мрак. И еще музыка, рваным ритмом ударных, яростными аккордами соло-гитары, нервными басами… Она не давала сознанию провалится в небытие окончательно, навсегда. Чем сильнее была боль, тем громче, отчетливее звучала мелодия. Ближе, уже узнаваемая… И снова падение в черную дыру…

Bridge.

Новый Орлеан поразил Ренди в первую очередь людской суетой и гвалтом. Яркий, влажный, праздничный. И еще запахи – острые, не привычные – пряностей, цветущих магнолий, застоявшейся в заводях воды. Бабушка Дейва, седовласая, маленькая, в белом ажурном костюме, встретила их в просторной, затененной гостиной. Отстраненная, чопорная, она не бросилась на шею внуку с распростертыми объятиями. Пять минут приветствий, показ комнаты и она оставила их устраиваться. - Я же говорил, ей нет до нас дела. Бабуля у нас настоящая южная леди. Каждый вечер играет в преферанс с такими же старухами. Так что, мы можем делать все что захотим, – Дейв заглянул в комнату приятеля, и теперь, облокотившись на дверной косяк, наблюдал, как Харрисон разбирает дорожную сумку. - Преферанс? На деньги? - С ума сошел, это не комильфо! У них там какая-то сложная система ставок на интерес, можно запутаться. Она как-то пыталась меня научить, но ей пришлось смириться с моей бестолковостью. Дейв, продолжая болтать, вошел в комнату и стал придирчиво рассматривать одежду Ренди, уже аккуратно развешанную и сложенную в шкафу. - Бля, что это за тряпки? Ты в этом собрался ходить по клубам и снимать цыпочек? Это же наряды моего дедушки. - Я же зануда, ты забыл? – Ренди тоже уставился на собственные рубашки и брюки, слегка недоумевая. Хотя, он, в принципе, понял, что имел ввиду Мосли, – вся его одежда, купленная матерью, была мешковатой, скучной, подходящей скорее школьнику, чем восемнадцатилетнему юноше. - Ты себя в этой одежде со стороны видел? Тебя же в ней не видно. Идет куль и идет. Так, что давай, отдыхай, а часа в три пройдемся по магазинам. Купим тебе нормальные джинсы и что-нибудь поярче. - Дейв, я не хочу. Да и денег у меня не так много, все под расчет, - идти по магазинам Харрисону не хотелось. - Кто тебя спрашивает? Да в этом тряпье у тебя каждый встречный коп будет спрашивать АйДи. И в клуб не пустят. А за деньги, не переживай, я тебе одолжу. Возьму у бабули, ей так проще – бери бабки и не трепи нервы. Понимая бесполезность споров, Ренди пришлось смириться с перспективой шопинга. Да и самому, если честно, хотелось выглядеть постарше. И в клубы хотелось… Окунуться на ночную жизнь, почувствовать драйв, наконец, просто напиться. И познакомиться с каким-нибудь симпатичным парнем… Об этой возможности он иногда позволял себе помечтать. Хотя, теперь, рядом с Мосли, чтобы не испортить отношения, ему придется сдерживать себя, не дать приятелю догадаться, что его привлекают отнюдь не «цыпочки». Поход по магазинам закончился полной победой Дейва Мосли, и поражением Ренди Харрисона – все вещи, что он выбирал, были категорично забракованы. В итоге они купили пару джинсов, темно-синих, узких и пару теннисок. Одна, с длинными рукавами, яркая, оранжевая, с цифрами 69 на груди и спине, понравилась и самому Ренди. Позже, примеряя купленное в своей комнате у большого зеркала, он не без удивления, отметил, что одежда преобразила его. Наконец он выглядел на свой возраст. Джинсы красиво облегали задницу, тонкая тенниска подчеркивала в меру подкаченные мускулы. Сексуально, да… он выглядел сексуально. Это слово в сочетании с его представлением о самом себе рассмешило. В общем, его внешний вид прибавил внутренней уверенности. Первый вечер в этом южном, веселом, мерцающем ночными огнями городе, Ренди с какой-то странной нежностью, занес в тайную копилку воспоминаний. Хотя в самом вечере не было ничего томного – они с Дейвом зашли в пару баров, выпили по пиву. Никто не поинтересовался их возрастом, не спросил документов. Состояние расслабленности витало, казалось, в самом воздухе, наполненном неторопливыми мелодиями джаза. И люди вокруг были сонно-расслабленными. Но эта расслабленность исчезла, как только часы пробили полночь. Грусть джаза сменилась на зажигательные дискотечные треки. Они звучали из каждого открытого кафе, каждого клуба. Разношерстная толпа устремилась прочь с улиц, спеша на эти танцевальные ритмы. И Дейв с Ренди, вместе со всеми. Но сначала им не повезло. Клуб, куда они попали, отстояв не очень длинную очередь, оказался рок-клубом. С большой сценой, темный, с огромными постерами на стенах. Не сказать, что здесь было неуютно или на них косо смотрели. Нет, просто контингент был явно постарше, да и танцев не наблюдалось. И на вкус Дейва, девушек было слишком мало, а те которые были, не обращали на парней никакого внимания. Выпив и здесь по кружке пива, они уже собрались уходить, когда Ренди, переборов собственную зажатость, спросил у бармена, куда бы они могли пойти потанцевать. - Первый раз в городе? – бармен, высокий, татуированный негр, заинтересованно взглянул на них и остановил свой взгляд на Ренди. Смотрел с любопытством, словно Ренди был слоном на ярмарке. Или скорее редкой бабочкой. Светлокожий, светловолосый он отличался даже от Дейва, который не выделялся из толпы окружающих их мулатов, креолов, негров. Здесь были и белые, но жизнь на Юге сделала их смуглыми, солнце стерло грань в оттенках кожи. – Да, вот отдыхаем с приятелем, – вместо Харрисона ответил Дейв. – Хотим оттянуться где-нибудь. – Есть тут отличный клуб «Ехit» за углом, там, в основном, молодежь собирается. Идите туда, – ответил бармен, продолжая ловко смешивать коктейли и разливать их по высоким бокалам: – Хотя, если подождете, сегодня будет играть неплохая группа. Можете остаться и послушать. – Эти их постер висит на входе? – Ренди обратил на него внимание, стоя в очереди у клуба. Он привлек его необычным сочетанием цветов, черного и желтого, с яркими красными линиями, причудливо сплетенными в аббревиатуру TRT. – На входе? Парень, ты откуда? Это же «Thin Red Thread» , они будут выступать послезавтра, в Арене. – Я знаю о них, - Ренди, чувствуя себя инопланетянином, захотелось оправдаться, - Просто не слушаю такую музыку. Бармен, махнув «Валите», потерял к ним всякий интерес. – Ну, ты даешь, Харрисон. «Я не слушаю такую музыку»! Бля, а какую? Вивальди? – Дейв хохотал, сложившись пополам на мощеной мостовой. Ренди, уже пьяненький, улыбался. Обидно не было, ведь это правда, он предпочитал джаз и классическую музыку. И классический рок. А все новые группы его не впечатляли. Весь этот грандж, инди-рок, брит-рок - они казались ему вычурными, надуманными, наркотическим бредом обдолбанных идиотов. – А, знаешь, у меня кузен в Арене работает администратором. Можно попросить его и он проведет нас на концерт TRT, бесплатно и на лучшие места, – Мосли, воодушевленный этой внезапной идей, даже не дожидаясь ответа Ренди, вытащил из кармана телефон. Хвастливо покрутил им перед носом друга: - Бабуля вручила, чтобы были на связи. Он звонил кузену, договаривался, просил и наконец, получив согласие, потянул Харрисона за собой к яркой вывеске «Exit». Ренди не хотелось переться на концерт, даже бесплатно. Но Мосли загорелся предвкушением и не слушал возражений приятеля. Что было дальше, Ренди помнил с трудом. Они танцевали, пили, снова танцевали, снова пили. Ренди, отбросив привычную скромность, отрывался на танцполе. В клубе, как и во всем Орлеане, царила раскрепощенная атмосфера. Жар чужих тел, запах пота, теснота и какая-то животная сексуальность. Помнил, что к ним присоединились две мулатки. Смутно помнил, что одна из девушек постоянно липла к нему, а с другой Дейв обжимался в темном углу на низком диванчике… Потом он проснулся в своей постели. За окном уже во всю светило солнце. Голова раскалывалась, тошнило. Язык обложен налетом, во рту – кислый привкус алкоголя и табака. Он, что, курил? Еле стащив себя с кровати, дополз до душа. Постоял под прохладными струями, и, почувствовав облегчение, отправился посмотреть, как там Дейв. Бабуля Мосли смотрела на них с укоризной, но ничего не сказала, лишь заставила плотно позавтракать. После обильного завтрака и двух кружек крепкого кофе стало значительно лучше, тошнота прошла и они, уже достаточно бодрые для новых приключений, отправились гулять по Французскому кварталу… Второй вечер-ночь прошел, примерно, так же как и первый, с той лишь разницей, что клуб был другой, танцевали больше, а пили меньше. Уже с утра, Мосли, как зацикленный, не замолкая, трещал о предстоящем походе на концерт, звонил кузену, уточняя детали, перебирал одежду, свою и Ренди. Потом озадачился, тем, что будет возможность пройти за сцену и даже попытаться взять автографы. Вопрос только на чем? Они пошли в ближайший музыкальный магазин и купили по журналу, где на обложке была фотография солиста «Thin Red Thread». Ренди с интересом рассматривал лицо на фото. Отметил про себя – парень был красивый. Не просто смазливый, а именно Красивый, вот именно так, с большой буквы. Это с легкостью могло было быть лицо актера или модели, но что-то сквозило в его чертах, что делало его другим… Может затаившаяся в уголках губ ирония, может выражение глаз под насмешливо изогнутыми бровями – дерзкое и... Ренди не мог подобрать определения , а потом прочитал имя – Гейл Харольд. Гейл… шепотом, словно пробуя на вкус, покатал на языке. Шторм или скорее тропический ураган. И глаза – штормовые, предвещающие боль, страсть, катастрофу… - Рендс, ты идешь? Что ты там копаешься?

Сhorus.

Очередной всплеск боли, очередной удар о поверхность, очередное погружение на самое дно. Боль уже не отпускала, даже там, на самом дне. Эта боль и говорила ему, что он еще жив, просто застрял где-то между бытием и небытием. Потом появились звуки, сперва едва различимые, затем все громче, но все равно словно звучащие через ватную прослойку. Голоса, монотонные сигналы, скрипы. Потом запахи, пугающие своей узнаваемостью – стерильные, химические. Знакомые запахи – боли и страданий… Прикосновения чужих рук – чаще равнодушные, но иногда – мягкие, нежные, заботливые. Сознание тянулось вслед за этими прикосновениями, но запахи – от них хотелось спрятаться, укрыться в спасительной темноте Бессознания.