Гладиатор забытых созвездий

Я сидел на полу, от трона к моей шее тянулась аккуратная тонкая цепь с драгоценными камнями в звеньях. Королем был Хардерфер. Он спокойно сидел с поднятой головой. Трон был на возвышенности, с которой спускалась вереница ступеней. В большом тронном зале играл живой оркестр, за столами сидели придворные, аристократы, богатые купцы и молодые или не очень дамы. Музыка была расслабляющая и успокаивающая, ее было приятно слушать, она нежно ласкала слух. Хардерфер иногда поглаживал меня по голове. Я рассматривал зал. В первых, самых ближних к королю радах столов сидели первые лица государства и важные гости. Дальше были их семьи: жены и дети сидели раздельно. Среди подростков слышался тихий смех, разговоры. Кто-то неумело флиртовал, кто-то откровенно склонял юных дам или юношей к близости. Да, развлекаются они там на полную катушку. В третьих рядах сидели придворные с купцами и аристократами среднего звена. Далее столы не были поделены на ряды, а просто стояли кучками. За ними сидели жены и дети гостей среднего звена. Между столами туда-сюда скользили ловкие официанты с подносами. Мне было хорошо и спокойно. Несмотря на то, что Хардерфер- мой хозяин, я не испытывал к нему негативных эмоций. Я не чувствовал к нему ничего, совсем ничего. Постепенно я стал засыпать, но вдруг весь гул стих. Когда я огляделся, уже ничего не было. Вокруг нас была темнота. Остался только клочок пола вокруг трона. Хардерфер посмотрел на меня и спросил: — Ты ценишь жизнь? — я посмотрел на него и кивнул, —а я тебе нравлюсь? Тебе нравится твое окружение, роскошные одежды, украшения? — я опять кивнул, — знаешь, а ты мне не нравишься. Ты жалок, никому не нужен. Только в рабы годишься, никчемный затравленный зверек. Если бы только видели твои родители, в какое ничтожество ты превратился… Знаешь, даже жаль, что они сдохли. Ты помнишь их смерть? Свою сестру? Добрую, спокойную, красивую…- да, я ее помнил, особенно ее последние слова, —а отца? Ты пытался быть таким же умным, спокойным, расчетливым, даже местами циничным. Ну как, получилось? Сейчас ты здесь, на коленях перед господином. Жаль, что твой отец этого не видит. Мне было больно и обидно. Как он смеет так говорить о моей семье? Я почувствовал, что слезы проделывают влажные дорожки в шерсти, и исчезают там же. Только я не произнес ни слова. Я плакал молча, но смотрел ему прямо в глаза. Я хотел набросится на него, увидеть его полные ужаса и страха глаза. Перегрызть ему горло, выдрать кадык. Ощутить металлический привкус его теплой крови. Смотреть на предсмертную агонию, как он пытается что-то сказать, но в место этого открывает и закрывает рот подобно выброшенной на берег рыбе. Он бы молил о пощаде, только с порванной трахеей он не может вымолвить и звука, и лишь не громкое бульканье крови выдавало бы его попытки что-то произнести. Но чертова цепь не даст мне этого сделать. — А твоя мать? Ты же знаешь, что она изменяла отцу? — не смей, сука, не смей! - да, знаешь, ты все знаешь. Да, я все знал. Помнил это. Мать пришла поздно вечером пьяная, от нее пахло алкоголем и другим. Потом родился я, от того другого. Отец неоднократно кричал на нее, она плакала, просила прощения, умоляла. Отец простил ее, но не меня… Я никогда не был любимым ребенком. Отец, когда напивался, бил меня и унижал, кричал, что я выродок. Пил он редко, но после вел себя, как обычно, даже не извинился не разу. У меня светло-голубые глаза, что несвойственно рысям. Из-за этого меня называют выродком. Лучше бы меня не было. Матери я тоже был безразличен. Она всегда была холодна ко мне, для нее я просто лишний рот, который надо не только кормить, но и одевать и учить. Я не ходил в детский сад- это лишние расходы. Я бы вскрыл себе вены или прыгнул бы с крыши многоэтажки, если бы не одно но. Этим но была моя сестра. Она любила меня, она обо мне заботилась, учила писать и читать. Всегда давала мне денег на мороженное или чипсы. Она была для меня всем. Единственное существо, которому я был небезразличен. Но смерть всей моей семьи убила меня морально. Я никогда не веселился, не радовался чему-то. А еще я разучился плакать. Со мной делали разные вещи: пытались изнасиловать, избивали, издевались, но я не плакал, не мог. И эта тварь смеет говорить о моей семье? — А сестра? Она же любила тебя, а ты ее не спас. И кто ты после этого? Ты ничтожество, которому плевать на свою семью. Он поднялся с трона и стал спускаться ко мне. Как только он подошел на расстояние, с которого позволяет прыгнуть цепь, я прыгнул на него. Но он ушел от моей атаки. Я почувствовал, как пальцы обхватили ошейник и рванули на себя. Он пошёл к краю островка. Я отчаянно сопротивлялся, но был слишком слаб. Сначала бросок, потом ощущение полета и рывок натянувшейся цепи. Я висел в пропасти, железный ошейник перекрывал кислород. Я пытался подтянулся на цепи, но тщетно, мои руки не могли за нее ухватится. Разноцветные точки замельтешили перед глазами, веки судорожно сжались. Дыхательные пути были перекрыты настолько плотно, что я не мог сделать ни вдоха, ни выдоха. В ушах раздался какой-то свист. Я уже не слышал голоса Хардерфера. Но последние слова перед смертью все же различил. — Ты не достоин жить, Артэ… Я проснулся. Но не мог шевелится, совсем не мог, ни рукой, ни ногой, даже голову повернуть не мог. Мне страшно, я слышу голос Хардерфера, но не понимаю слов. Еще чувствую давление на грудь, сложно и больно дышать. Я парю, не чувствуется неудобная раскладушка. Я лечу. Но тут же меня отпускает. Дыхание нормализовалось, а ощущение полета ушло. В месте с этим вернулись чувствительность и способность двигаться. Первой мыслью было то, что меня отравили. Парализовали газом или что-то подмешали в воду. Не, бред. Скорее всего, это был сонный паралич. Да и ощущения схожи. За окном еще светло, должно быть, я проспал не больше двух часов.