Срыв

Гарри страшно. Ему действительно страшно. У него кружится голова, темнеет в глазах, трусятся руки и коленки, и губы искусаны в кровь. Ему не снятся кошмары. Он просто почти не спит, а когда забывается неспокойным сном, то его сознания просто не хватает на кошмары. А боль в глазах от постоянного напряжения просто не чувствуется. Вся жизнь Гарри стала непроглядным кошмаром. Он умеет драться, но защитить других у него не хватает сил. Он многое учит, но проигрывает в интеллекте многим. У него отлично подвешен язык, но чертов старший Малфой все равно может его заткнуть одним лишь словом на его десять. Северус Снейп— взглядом. У него остается только проклятая удача. Гарри ненавидел волшебников. На самом деле ненавидел. Они забрали у него все, что было. Жизнь. Изначально это были родители. Позже возможность на счастливую жизнь. Куда там счастливой, хоть мирной. Мечты о будущем, потому что он теперь кому-то что-то обязан и все это никак не зависит от его желания. Спокойную жизнь обычного тихого школьника-неудачника, которой он был в глубине души доволен более чем полностью. Правда, никогда бы в этом не признался. Все эта проклятая война. Жизнь Гарри превратилась в бессчетное количество сражений и приключений, которые вовсе его не касаются. Которые слишком опасные, в которых убивают людей. И вовсе не так, как в фильмах ужасов или даже в тв-шоу, которые смотрит его родня. Это все происходило где-то далеко, не в его жизни, на экране. Даже несмотря на то, что сон со смертельным зеленым лучом ему постоянно снился — он не видел смерть так близко. А сейчас Гарри кажется, что он стоит в горе трупов, по колено в крови и понимает всю бесполезность происходящего. Волшебники истребляют друг друга совершенно без причины в этот раз. Он не видит смысла или цели в этом. Он видит только привычку. Они привыкли друг друга ненавидеть. И все. Никаких более значимых целей никто не преследует. Нет никаких светлых или темных. Везде полутона. Нет только добрых дедушек или только злых лордов, у всех есть душа. Каждый из них человек, который порой ошибался и совершал ошибки. Но Гарри держится. Он упорно живет, улыбается и пытается делать вид так, что ничего не происходит. Словно ему так же это важно, как и всем остальным. Словно он не чувствует как медленно тает его жизнь и крошиться сердце. На самом деле Гарри боится остаться один, потому что ему не хочется искать новых друзей — ему кажется, что он вышел из этого возраста, когда хочется на что-то надеяться. Не хочется спорить и убеждать кого-то — ему кажется, что это совершенно бессмысленно. Не хочется показывать того, что ему все смертельно надоело, что он боится и что не хочет продолжать дальше идти по этому пути — ему кажется, что это будет слабостью и предательством с его стороны. И каждый раз после этого с болью сглатывает ком в горле. Опять эти заложенные штампы других людей разрушают его. Ему было не страшно, когда впервые приходится убить. Убить не в кажущейся сейчас глупой компьютерной игре Дадли, а на самом деле — спалить плоть человека, заставить его ощутить безумную агонию. Ему говорят, что это нормально, когда дети убивают. Когда ребенка считают героем, а не убийцей. Тогда он верил. Тогда он наивно поверил, не заботясь, что в душе что-то защемило. Сейчас Гарри знает только одно — он спас свою жизнь, но не смог спасти другую, пытаясь защитить то, что его не касалось. То, что взрослые должны защищать, не сбрасывая на плечи маленьких детей. Но полное осознание того, что он сделал, приходит только через четыре года. Когда он принимает душ. Гарри кажется, что с него льется чужая кровь, хотя вода прозрачная. Его трясет, хотя вода горячая. Ему до сих пор страшно, хотя вода должна успокаивать, дарить умиротворение. И он не выдерживает. Он дает всем своим чувствам вырваться, наконец, наружу. И сначала в стену летит баночка с гелем для душа. Он не закрыт до конца, потому часть геля выливается на кафельный пол. Потом, кажется, была склянка с пеной для ванны. Она попадает в зеркало, и стекло рассыпается тоже по полу, громко звеня, не заглушаемое даже до сих пор льющейся водой. Почти сразу в остатки зеркала, в стены, куда угодно летит все содержимое шкафчика и полок, в хаотичном порядке разбиваясь и разливаясь по полу. Гарри кричит. Он, правда, кричит. Ему кажется, что он кричит, что всех ненавидит и хочет, чтобы все наконец сдохли. Чтобы сами сдохли, а не убивали каждый день кого-то совершенно невиновного, кого ждала длинная жизнь. И не заставляли убивать его. Он думает, что он эгоист. Но ему все равно. В ванную комнату рвется Сириус. Он тоже кричит, просит, чтобы Гарри ему открыл дверь. Но тот не спешит этого делать. Слишком больно. Слишком слаб. Только глубоко вздыхает, неожиданно быстро успокаиваясь, смотрит в один кривой осколок зеркала, торчащий из тонкой рамы, и улыбается. Улыбается, как обычно. Нисколько не натянуто, привычно и только где-то внутри что-то выкручивает, не давая окончательно успокоиться нервам. — Все нормально, Сириус, — голос Гарри ровный, с чуть заметной долей смирения — тоже привычного. — Я сейчас выйду. Гарри выключает воду и снова смотрит на свое кривое изображение. Такое же кривое, как его жизнь, его психика и нервы. И такое же обманчивое, как его улыбка и жизнь в глазах. Просто Гарри не смог защитить Седрика. Просто он потерял еще одного дорогого для себя человека.