Стокгольмский синдром

Тишина оглушительнее самого дикого крика. В серых бетонных коридорах гулким эхом пугали редких посетителей стоны пациентов. «Руки помощи» — элитная психиатрическая лечебница или просто дурка для сильных мира сего. Ирония в том, что тем, кто попадал туда, помогать никто не собирался. Шершавые серые стены, спертый воздух, полы цвета свежего дерьма, до блеска отполированные бахилами санитаров, — вот и все прелести корпуса номер четыре. Это крыло больницы занимали одиночные камеры для буйнопомешанных. Мир корпуса номер четыре — жизнь без надежды, дорога в один конец, туннель без намека на свет в его конце. Камера номер восемь, скорее напоминавшая капсулу, не отличалась ничем от остальных четырехсот двадцати восьми одиночных палат этого Дома Скорби. Ничем, кроме ее необычного обитателя. Итак, пациент номер две тысячи семьсот двадцать пять. Алекс Смит, наследник корпорации Маджестик Юнайтед, жил в этой комнате уже бесконечных три года. Его жизнь до клиники напоминала цветной калейдоскоп: ночные клубы, загородные прогулки на лошадях, частные приемы в посольствах. Что потребовалось, чтобы в мгновение ока превратить золотого мальчика Алекса в пациента дурки номер две тысячи семьсот двадцать пять? Перерезанные тормоза мерса его отца и несколько звонков влиятельных родственников в «нужные» места. И вот двадцатипятилетнего парня, потрясенного неожиданной гибелью родителей в автокатастрофе, находят при смерти в ванной роскошного семейного особняка. Передоз, попытка самоубийства, нервный срыв — классика жанра. Итог — врачебная комиссия из «своих» врачей и психологов отправила парня прямо в нежные «Руки помощи». А дальше все пошло по накатанному сценарию: разноцветные таблетки в пластиковых стаканчиках, «витаминные» уколы, сон в смирительной рубашке. Несколько лет такой жизни изменили Алекса до неузнаваемости. Он похудел, осунулся, стал каким-то угловатым. Смешной кудрявый мальчишка, гонявший на мотоцикле, влюблявшийся в друзей по футбольной команде и фапавший на Пирса Броснана, спрятался где-то в уголках сознания серьезного молодого мужчины. Алекс не жил, а функционировал. Каждый день, каждую минуту он застревал в липкой паутине реальности, не в состоянии отличить ее от мира фантазии, порожденного хитрым фармацевтическим коктейлем. Его хотели уничтожить, а он жил. Его мучили, а он гнулся, но не ломался. Камера номер восемь стала его маленьким миром, его Вселенной. Он научился прятать таблетки за щекой, а потом засовывать их в трещины в стенах. Он узнал, что если потереться болезненно напрягшимся членом о прохладную шершавую стену, можно получить немного желанного облегчения. Знаете, чего не хватало Алексу? Изысканной еды, дорогого алкоголя, смеха отца? Да, конечно, но больше всего ему не хватало ощущения человеческих пальцев на коже, контакта с другим человеком. Даже не траха, а именно прикосновений. Молодость не могла смириться с одиночеством и воздержанием, и Алекс опять, уже в седьмой раз, со всей силы ударился лицом о стену, безжалостно царапая свое так давно не целованное лицо. Кровь заливала глаза, желанная боль пронзила сознание, и тело ответило звонким смехом: «Ты еще жив, Алекс. Тебе больно, значит, ты еще жив». А потом, как тараканы, забегали суетливые санитары, и последние слова раздраженного доктора, которые услышал Алекс, уже получивший «волшебный» укол, были: «Так больше продолжаться не может. Ему нужен новый врач».