немогунемогунемогубольше

Ойкаве мучительно тяжело смотреть Иваизуми в глаза. Ему кажется, что стоит им встретиться взглядами, и Хаджиме всё поймёт: и в кого Тоору безнадёжно влюблён, и от кого он эти чувства пытался скрыть. Ойкава догадывается, что скрывать своих эмоций он не умеет — не видит в этом смысла — и ему приходится сложнее, когда Иваизуми оказывается в непозволительной близости. Это было так предсказуемо — влюбиться в лучшего друга, но разве Ойкава этого хотел? Хотя если бы ему предоставили выбор, кого на этом свете любить, он бы выбрал именно Хаджиме, потому что — ну как можно не любить такого прямолинейного, несколько грубоватого человека, который на самом деле гораздо сложнее, и Тоору с ума сходит от мысли, какой интересной и непредсказуемой была бы жизнь с ним, а ещё у этого человека такие замечательные руки, и было бы так прекрасно держаться за них ночью или целовать их в раздевалке, когда никто не видит, и как было бы хорошо, если бы… Ойкава одёргивает себя. Он, конечно, иногда не понимает, почему это Иваизуми ещё не в клубе его фанаток, а позже не понимает, почему у Хаджиме нет такого клуба — он-то бы вступил — но зато точно знает: шансов у него никаких. Потому что Хаджиме его не любит, это очевидно. И дело не в постоянных стычках — Иваизуми просто так общается, да и по-другому с Тоору иногда невозможно — а в том, что Ойкава для него просто друг, и от этого щемит в груди. Ойкава задыхается от своих чувств, а поделиться не с кем: несмотря на огромное количество знакомых (большая часть — фанатки, которых стоит держать на расстоянии), у Тоору почти нет настоящих друзей. Не команде же рассказывать, в самом деле, и не с заново объявившимся Тобио это обсуждать — хотя этот вариант и кажется забавным. Тоору и правда душат собственные мысли. Он думает: ещё один день — и надо признаться. Потом просит у себя ещё один день. И ещё один. И ещё. Ойкава твёрдо уверен, что это может продолжаться до бесконечности, а потом он перегорит. Проблема в том, что он едва выдерживает, и сможет ли он просуществовать ещё один день, чтобы игривая улыбка не превратилась в кривую и вымученную, — большой вопрос. Самым обидным для страдающего Ойкавы кажется то, что вот Ива-чан совсем не страдает, а всё так же хорош на тренировках и не имеет ни малейшего понятия, что происходит с его другом. (Это не совсем справедливо, и Ойкава украдкой вздыхает, потому что Хаджиме за последнюю неделю поинтересовался, всё ли с ним в порядке, двенадцать раз, на площадке и в смс — Тоору считал, даже сделал скрин заботливого сообщения на память, а потом отправлял фото, где широко улыбался, и Хаджиме, наверное, успокаивался). Ива-чан широко улыбается, потому что принёс команде очко для матч-пойнта, и Ойкава отвлекается и почти совершает ошибку при подаче. Ничего не случается: его подачу принимают и начинается сражение, но Хаджиме бросает на Тоору такой взгляд, от которого капитану команды не по себе. Иваизуми заметил его промах, и ничем хорошим это не обернётся. Когда они выигрывают тренировочный матч, Ойкава улыбается так широко, что умудряется заразить весельем всю команду, кроме себя самого. И Хаджиме, разумеется, но он вообще редко перенимает чужие эмоции. Когда они остаются одни — и почему так получается, что они всегда остаются одни? — Иваизуми хватает Ойкаву за грудки. — Это что сейчас была за подача? — и смотрит внимательно и недобро, явно намереваясь вытрясти из друга все отвлекающие мысли. — Ты такой злой, Ива-чан, — намеренно плаксивым голосом тянет Ойкава. Именно его несерьёзный тон всегда напоминает обоим, что эта их ссора не ссора на самом деле, так, перепалка, да и та не всерьёз. — Будто ты добрый, — хмыкает Хаджиме и отпускает его. Тоору думает, что так и получается: он — добро, Иваизуми — зло, а добро всегда побеждает. Сдавайся, Ива-чан. Ойкава едва сдерживает смешок и становится таким весёлым, будто плавится от собственного превосходства, незримого для других. — Ну так скажи, что случилось-то с тобой? Ты действительно странный в последнее время, — уже серьёзно говорит Иваизуми. — Ива-чан решил побыть моей мамочкой? — снова издевательски тянет Тоору, будто вдруг перестал опасаться всего. Хаджиме, впрочем, и так знает, что Ойкаву не редко заносит так, что не остановить. — Ещё раз так меня назовёшь — ударю, — в восемнадцатый раз за неделю (да, Тоору считает) обещает Иваизуми. «Давай», — мелькает в голове Ойкавы. Он представляет, что даже не будет сопротивляться, если дело дойдёт до драки, лишь бы почувствовать сильные руки, прижимающие его тело к полу, горячее дыхание на своей шее, чтобы физически ощутить тот момент, когда драка перерастает в нечто более приятное. Хаджиме пихает его в плечо. Ни разу не горячо и не страстно, и Тоору это отрезвляет. — Соберись, — бросает он и направляется к выходу. Ойкава вдруг вспоминает, что он не любит компромиссы и не создан для страданий, да и пора бы уже покончить со всем этим. Если Хаджиме будет сжигать его своей ненавистью, то… что ж, гореть лучше, чем задыхаться. — Ива-чан, — довольный взгляд упирается в спину остановившегося вице-капитана, — а что будет, если я скажу, что я тебя люблю? Ойкава почти видит, как в Иваизуми ударяет воображаемая молния неожиданных признаний. Не одному же Тоору мучиться, в конце концов. — Я бы сказал, что тебе пора передохнуть, — не поворачиваясь, отвечает Хаджиме, и Ойкава рад, что тот не видит, что он на мгновение перестал улыбаться. Тоору чувствует, что на него летит раскалённый мяч, и ему нужно его отбить так, чтобы он попал ровно в центр чужой площадки. Ойкава концентрируется. — Ива-чан, но я правда тебя люблю. Иваизуми, наконец, поворачивается, и Ойкава по лицу пытается понять, что он сделал: попал в аут? наткнулся на блок? случайно попал в судью? промахнулся по мячу? — Я знаю, — усмехается вдруг Хаджиме. Он принял его образную подачу, и Ойкава даже забывает перестать улыбаться. В конце концов, Ива-чан обещал посоветовать ему передохнуть. — Не как друга, — панически быстро добавляет Ойкава, потому что боится очередного недопонимания. — Да, я знаю, — так же спокойно отвечает Хаджиме. Наверное, внутри-то он смеётся над ситуацией, над побледневшим и растерянным Ойкавой, просто не подаёт виду. Тоору становится серьёзней. Он пропускает этот мяч, и он летит прямо в середину площадки Ойкавы. Зло побеждает. Это Ойкаве нужно сдаваться. — Откуда? Хаджиме склоняет голову на бок и улыбается тепло, как делает это очень редко. — Ты говорил. Пару раз звонил среди ночи, пару раз пробормотал это во время наших прогулок. Ты не следишь за собой. Однажды твой племянник написал мне, попросив фотографию, потому что решил, что я та самая классная девчонка, в которую его дядя безнадёжно влюблён. Ойкава краснеет — он даже удивляется, что умеет смущаться. Хаджиме, наверное, всё-таки святой. — Пойдём, — Иваизуми протягивает свою руку, может быть, в первый раз после оборвавшегося детства. И Ойкава доверяется, берёт его за руку — и это в разы лучше, чем он себе представлял, и ему слишком хорошо и даже не хочется думать о том, что они вообще-то стоят посреди катастрофы — и не отпускает до самой раздевалки. Когда Хаджиме наконец-то прижимает его к стене и они целуются, Ойкава не успевает даже ни о чём подумать и только выдыхает своё «Ива-чан», потому что ему кажется, что он горит и задыхается одновременно, и это имя — то, что он хотел бы произнести последним. — Пойдём домой, — несколько устало тянет Иваизуми. — И убери с лица эту идиотскую улыбку, как будто ты только об этом и мечтал. Ойкава не слушает. Он начинает в своей жизни новый отчёт, и дышать становится легче.