Их шрамы

      Она врывается в его комнату со сквозняком из открытого окна и тут же отрывает от дел бумажками, которые спешат разлететься по комнате. Белокурый юноша ерошит волосы, вытаскивая из-за уха огрызок карандаша, и, когда уже думает поприветствовать ее с очередной усмешкой, не делает этого, обернувшись. Девушка в костюме из красного спандекса в черную крапинку и двумя хвостиками, перевязанными алыми, словно кровь, лентами, извиняюще смотрит на него с нервной улыбкой, пытаясь устоять на подоконнике. Костюм не всегда защищает – по дырам в нем это отлично видно. Когда последние черные точки исчезают с серег, она чуть не падает, вовремя пойманная пареньком, слишком сильно сжимающим ее ослабшее тело, заставляя пискнуть от боли тихое «прости». Он только тяжело выдыхает. Никогда не сможет к этому привыкнуть.       Травм немного, почти все – всего лишь царапины, прижженные теперь йодом, да синяки с ушибами, однако она шипит сквозь зубы, когда рана на плече начинает пениться от пероксида водорода, сдерживаясь, чтобы не заныть. Иначе он снова начнет читать нотации и говорить, чтобы была осторожнее. Маринетт этого не хочет, Адриан – тоже. Девушка не хочет давать обещаний, которых не сможет сдержать, но он и не захочет слышать эту ложь. Ватным диском аккуратно вытирает антисептик, хмурясь, рассматривая ее тело в поисках других ссадин. На белой спине в не сильно ярком свете настольной лампы выделяются шрамы. Их много. Одни – едва заметны и должны скоро совсем исчезнуть, другие – от глубоких ран в сложных боях со злодеями, покушающимися на благополучие и жизни парижан. Она же несравненная ЛедиБаг! Кто, как не она, позаботится о жителях города, находящегося под ее защитой? Жаль только, она не заботится лишь о двух людях в Париже: об Адриане, которому такие нападения и множественные гематомы на ее теле изрядно уже подпортили нервы, и о Маринетт, которая в жизни была слабой и которой приходилось терпеть побои, полученные супергероиней в бою.       Он проводит пальцами по спине, вдоль позвоночника, заставляя девушку вздрогнуть и тихо ахнуть. Подушечками мягко оглаживая шрамы, аккуратно выводя что-то на коже холодными пальцами.       «Я»       Быстро расплетает хвосты и массирующими движениями трет ее затылок, не отрываясь от своего занятия.       «Тебя»       Наскоро целует в макушку и одним ловким движением расстегивает застежку бюстгальтера, продолжая на лопатках выводить слова, спускаясь ниже, заставляя трепетать.       «Люблю»       Адриан обнимает девушку со спины, наверное, даже слишком сильно, носом зарываясь в темные волосы и целуя в шею, отчего по ее позвоночнику тут же пробегает нервная дрожь. Маринетт приподнимается совсем немного, чтобы избавиться от юбки, давно уже попросту висящей на бедрах. Юноша обнимает ее у ребер, вызывая желание тут же отстраниться, – все-таки там ушиб, и он болит, – но Агрест в момент ослабляет хватку, от шеи почти невесомыми касаниями спускаясь к плечам. У новой ссадины парень останавливается, несколько секунд буравит ее взглядом, а потом отрывается и в аптечке находит раневую повязку, которая, как он прочел, создает для раны влажную среду и способствует скорому заживлению. Не то чтобы его волновали шрамы на ее теле; просто они заставляют вспомнить, как часто его Леди рискует, защищая его самого и все остальное население Парижа. Маринетт ее внешний вид волнует больше: она отказывается от походов в бассейн или поездки на море, не носит открытых вещей даже в теплое время года, боясь, что кто-то заметит, ей всегда неловко появляться перед Адрианом без одежды. Это тело воина, защитницы этого города, супергероини, а вовсе не девушки, так она думает. Только самому Агресту абсолютно плевать, потому что это она, его Маринетт. В костюме героини или без него, с множеством ссадин и ран на теле или идеально бледной кожей, мило смущающаяся и забавно краснеющая или же уверенная в себе и хладнокровно сохраняющая спокойствие даже в экстренных ситуациях – это все не изменит его любви к ней.       Девушка наклоняется, чтобы наконец-то снять легинсы, болтающиеся у щиколоток, и повесить на стул у письменного стола рядом с другой одеждой. Там же оказывается и лиф, заставляя с облегчением выдохнуть. Не к его облегчению, к сожалению.       Адриан снова внимательно осмотрел ее, стоящую перед ним лишь в нижней части белья, так славно краснеющую от смущения и соблазнительно кусающую обветренные губы, а потом отвел взгляд, чувствуя, как горят уши, прося поднять руки. Встав на колени, он надел на нее свою футболку, потому что она отказывается перевозить к нему вещи, ссылаясь на то, что еще слишком рано. Ему так не кажется, совсем-совсем не кажется, поэтому Агрест вновь и вновь заводит этот разговор, получая все тот же ответ.       Она бывает у него все чаще, но все равно упирается. Ему хочется просыпаться рядом с ней, слышать ее тихое сопение по ночам и терпеть то, что иногда она просто не может улечься в одной-единственной позе, бесконтрольно пихая его руками и ногами. Он хочет обнимать ее, когда захочет, целовать, когда вздумается, заниматься с ней любовью, имея на это полное право, но Маринетт продолжает отвечать мягкими отказами, снова и снова грустнея от упоминания одной только темы переезда. Адриан не может понять почему. Он и не хочет понимать. Его отношения с Дюпэн-Чэн всегда были серьезными, и ему не понять, чего именно эта девушка боится… или ждет. Ее взгляд всегда такой грустный, но одновременно чего-то жаждущий и ожидающий, когда она отказывается от того, чтобы перевезти вещи и, в конце концов, развязать руки Алье, которая хотела бы чаще приводить своего парня в их с Маринетт квартиру, но не может из-за последней.       Девушка тут же с усталой, но довольной улыбкой натягивает футболку на колени, слыша шутливое ворчание насчет того, что сейчас растянет его единственную приличную одежду. Маринетт пьет чай с молоком, заботливо приготовленный Адрианом, впервые за день чувствуя себя в безопасности. ЛедиБаг вынуждена всегда подвергать себя опасности, и от этого никуда не деться, но кто же тогда спасет Маринетт? Адриан не герой, совсем нет. У него нет суперспобностей, чтобы защитить ее, если придется, он не так силен или мегаумен, но так получается, что именно Агрест ее в реальной жизни и спасает, каждый день, заставляя девушку поверить в то, что не только ЛедиБаг может быть любима кем-то. Его забота, его улыбка, его слова – все это делает ее невероятно счастливой. Он сидит напротив нее, оглаживая ее колено, и смотрит с грустной тоской и нежностью. Адриан не будет говорить, чтобы Маринетт была осторожней, не в этот раз, но неужели она совсем не понимает, что, заявляясь такой вымученной после боев к нему на квартиру, вся в ранах-синяках и покалеченная, лишь оставляет на его сердце все новые ссадины, которые никогда не смогут зажить?       Она как-то сказала, что, возможно, когда-нибудь, если у нее появится своя семья, то придется найти приемника, чтобы передать ему свои способности: у ЛедиБаг не должно быть приоритетов, для нее каждый человек должен быть одинаково важен. Если у Маринетт появится семья, она больше не сможет быть героиней, потому что эта самая семья всегда будет стоять у нее на первом месте. Невозможным станет отдавать всю свою жизнь во имя каждого из жителей Парижа, которых она одновременно и подвергает опасности и защищает от нее: свет всегда притягивает тьму, это неизбежно. ЛедиБаг должна была спасать город, на который сама же и навлекала беду. Это было бременем, но помогало раскрыться и почувствовать себя свободной, находясь в оковах способностей. Маринетт знала: дальше будет лишь хуже, отчего не могла позволить себе уйти. Хозяин способностей должен меняться, должны сменяться города, страны, иначе сражаться в одиночку станет слишком трудно и тьма попросту поглотит этот город. Адриан чувствовал, что должен спасти ее, но не понимал, что должен сделать – она ведь даже на его предложение переехать отвечала отказом.       Она устала, парень это отлично понимал, легко перекинув руку через ее талию, дыша в затылок, долго размышляя о чем-то. Простыни были холодным, и ему очень хотелось прижаться к ней, но Агрест боялся снова причинить ей лишнюю боль. Девушка дышала, мягко касаясь его руки, и ей также не спалось.       — Маринетт, — тихо шепчет он, будто это что-то настолько тайное и сокровенное, что даже в собственной комнате боязно потревожить тишину.       Она притягивает кисть его руки к лицу, придвинувшись ближе к мужскому телу, и утыкается в тыльную сторону ладони носом. Пальцы неприятно пахнут антисептиком и заживляющими мазями, но ее это мало волнует. Адриан обнимает ее, жадно вдыхая ее запах у шеи и все еще напряженно думая над тем, что собирается сказать. Ему хочется не бояться каждый раз, когда она уходит защищать город, проводить с ней все свое время и жить сегодняшним днем, пока Маринетт рядом. Он хочет, чтобы она всегда была рядом.       — Давай поженимся?..       Тихий шепот не нарушает атмосферу ночной тишины. Девушка прижимается губами к тыльной стороне его ладони и целует, целует, целует, дыша рвано, тяжело. Ее плечи дрожат, и Адриан даже не сразу понимает, что она плачет. Прижавшись своей спиной теснее к его груди, крепче сжав руку и трясь об нее мокрой щекой, она счастливо отвечает:       — Я всегда хотела стать твоей женой.       Парень крепче обнимает ее дрожащие плечи, носом зарываясь в мягкие волосы. Однажды они оба избавятся от своих шрамов, и что-то ему подсказывает, что это «скоро» осталось ждать немного. Ведь Маринетт здесь. Маринетт теперь всегда будет рядом.