Бессонница

      Каждый новый бой — это событие, к которому нельзя привыкнуть; это ожидание скорых смертей, кровопролития и страшного желания победить.       Ночь перед ответственным заданием всегда проходила одинаково: решение прилечь пораньше, которое заканчивалось ворочаньем по кровати и невозможной бессонницей. Хотя бы для этого молодого воина, который, пройдя не одно поле сражения, за несколько лет службы так и не смог привыкнуть к волнению, горящему у него в груди.       Наруми Макото не мог уснуть. Он понимал, что сон не шёл к нему никогда за день до крупного боя, но надеялся, что сегодня, перед страшной, решающей битвой, где решится превосходство одной из сторон, — людей или вампиров, — его организм сможет перестать волноваться и отправит своего хозяина на долгожданный отдых после долгих тренировок и изнуряющий совещаний.       К сожалению, чуда не случилось, и парень так и пролежал, то смотря в потолок, то закрывая одеялом, а иногда даже подушкой. Но ничего не помогало, и тогда Макото, убрав ту от лица, громко фыркнул и откинул от себя одеяло, поднимаясь. Раз он не мог уснуть, нужно было занять себя чем-то более полезным.       Или хотя бы чем-то.       Кипа бумаг, какие-то чертежи, расписки. Цифры и буквы плясали перед глазами, и Макото закрыл их рукой, чуть надавливая, массируя. Он чувствовал сонливость, но не мог уснуть, сосредоточенность к нему не приходила и всё буквально валилось из рук. Подобное раздражало блюстителя порядка, оттого он, опершись ладонями о стол, просто склонил голову, прикрывая глаза.       Оставалось девять часов до выхода на место битвы. Через шесть часов подъём, тренировка, повторение пройденного плана. В какой-то момент Наруми захотелось сказать: «Да пошло оно всё к чёрту!», — и махнуть рукой на все дела, на войну, на всё.       Слишком сильное чувство тревоги. Справиться с ним было трудно.       Когда дверь в комнату негромко скрипнула, Макото вздрогнул, тотчас оборачиваясь. Если Яйой или Рика застанут его, не спящего, то поднимут тот страшный «девичий бунт», припоминая завтра на все возможные промахи. «Нужно было больше спать!», — из раза в раз повторяли ему подруги, на что он отмахивался, но… как ни крути, соглашался.       К великому облегчению, ночным гостем не являлась ни одна из вышеперечисленных девиц.       — Не спится, Шусаку? — оглянувшись на того через плечо, спросил Макото.       — Как и тебе, — ответил Ивасаки, закрывая за собой дверь. И, подойдя к столу, он наклонил голову, наблюдая за тем, чем занимался командующий. — Работаешь?       — Если бы. Так, просто… думаю.       — Опять тревожные мысли не дают уснуть?       — Ты знаешь меня как облупленного? — Наруми отсмеялся и отрицательно покачал головой. — Не знаю. Всегда так, словно мозг специально хочет, чтобы я оплошался.       В этот раз Шусаку не ответил — знал, что сказать ему на это нечего. Он понимал подобное состояние со стороны приятеля, оттого и не лез, зная, что в данном случае лучше промолчать или, в крайнем случае, перевести тему.       Второй вариант, благо, всегда был у него под рукой.       Макото в очередной раз пытался сосредоточиться на собственных записях, которые сделал во время собрания, когда почувствовал чужие руки на своей талии. Теплое тело прижималось к нему со спины, подбородок лёг на правое плечо, а ухо обдало резким выдохом. Из-за этого парень вздрогнул и, чуть повернув голову, растянулся в усталой улыбке.       — Ты серьёзно? — капитан выдохнул. — Нам нужно спать.       — Обычно после такого хорошо засыпается? — не то утверждая, не то спрашивая ответил ему Шусаку, распуская волосы Макото из высокого хвоста.       — Ага, за полчаса до операции.       Почувствовав короткий поцелуй в шею, Наруми закатил глаза и, чуть отпрянув от стола, развернулся к Ивасаки лицом. Тот, не убирая рук с его талии, смотрел на своего командира сверху вниз выжидающим взглядом: таким, которому Макото не мог отказать.       Оттого-то тот и взвыл, когда солдат, наклонившись к его шее, несильно ту прикусил.       — Шусаку! — взвыл Макото, попытавшись отодвинуть от себя старого приятеля.       — Совсем немного, — заверил его юноша, заглянув в глаза. — Не как в прошлый раз. Да и тебе это пойдёт на пользу.       — На пользу, на пользу… — он начал причитать, но улыбнулся, когда заметил недовольный прищур напротив. — Ладно-ладно, твоя взяла.       Подняв руки, Макото обвил ими шею Шусаку и, приблизившись, поцеловал. Чуть посасывая, несильно прикусывая, а затем раскрывая губы, проникая дальше, углубляя поцелуй.       Ивасаки сразу же показал своё упорство, прижимаясь к телу плотнее, зарываясь рукой в густых волосах, придерживая ею голову и напирая, буквально не давая вдохнуть. Нетерпеливый, он то сжимал, то разжимал пряди, чуть оттягивая их, отчего Макото тихо постанывал ему в губы. Он давно привык к такой своеобразной грубости, оттого и больше не возмущался, и не кричал — терпел, понимая, что подобное ему даже, отчасти, было приятным.       Отпрянув, Шусаку переместил руки к груди, сжимая через ткань футболки соски, отчего Макото, закусив губу, отвернулся, пытаясь спрятать румянец, выступивший на щеках. Какое-то время Ивасаки ласкал его, пробираясь под ткань, оглаживая позвонки и оставляя несколько засосов на шее и до плеча, чуть ли не разрывая тем самым ворот.       Но затем, покосившись в сторону кровати, внезапно вновь посмотрел на Наруми и, ухватив того за бёдра, чуть приподнял, заставляя сесть на стол, находящийся сзади. Несколько бумаг и чертежей слетели на пол, смялись, попадали карандаши, и Макото, проследив за этим, недовольно нахмурился.       Ответить, однако, не успел: его вновь поцеловали, не давая и шанса откомментировать подобное варварство.       Притянув того ближе к себе, Ивасаки поддел резинку пижамных штанов, оттягивая ту, припуская. Макото нервно заёрзал и выдохнул, когда возбуждённая плоть его показалась из-под белья, а после и вовсе прикусил кожу на шее Шусаку, стоило тому, приблизившись вплотную, коснуться своим членом его, обхватывая после оба рукой.       Однако и самого Наруми это не обошло стороной, и, взяв его руку, Шусаку положил её поверх своей и начал движения, надрачивая медленно, но после набирая темп.       Смущённый, Макото не знал, куда себя девать, и смотрел то в сторону, то просто закрывал глаза, но когда солдат, повернув того к себе, заставил смотреть в глаза, отвести взгляд он уже не мог: прижался лбом ко лбу, впиваясь в, казалось бы, безразлично-серые очи, не в силах думать ни о чём, кроме как о них.       Жаркие вдохи и выдохи, тихий шепот имени любовника, и от каждого движения, заходя всё дальше, они будто бы сходили с ума. Целовались жадно и ненасытно, прижимались друг к другу. Макото обвил бёдра Шусаку ногами, цеплялся за его плечо ногтями, кусал собственные губы. Ему было жарко, в горле першило, и когда пришла разрядка, он ненароком столкнул последнее, что было на его столе, с усталостью наблюдая, как исписанные листы медленно опадали на пол.       Несколько влажных салфеток для того, чтобы привести себя в относительно прилежный вид. Оба понимали, что их сможет спасти только холодный душ, но большее, на что их хватило — переодеться в свежую одежду. Макото сделал это сразу, решив поделиться и с Шусаку — всё равно потом сможет вернуть.       Долгожданная усталость, наконец, стала накрывать, и Макото сидел на кровати, облокотившись о плечо Шусаку и прикрыв глаза. Он чувствовал, как начал засыпать, но голос со стороны в один миг пробудил его:       — Хочешь, поспим сегодня вместе? — предложил Ивасаки, склонив голову.       — Шутишь? — Макото усмехнулся. — Чтобы Рика, проснувшись с утра пораньше, разбудила всех своим криком?       Шусаку чуть склонил голову, тихо отсмеявшись. Пожелав спокойной ночи и коротко поцеловав в вискок, покинул комнату, погружая её в первоначальную тишину.       Если бы он только знал… то ни за что не отказал.