О скелетах в шкафу

Слова вызова такие привычные, что Артуру не надо не только заглядывать в книгу, но даже думать, чтобы их произносить. Если бы буквы могли стираться от частого употребления, эти бы уже пришлось зашивать. Англия иглой, в общем-то, почти никогда сам не пользовался, но эти слова – дело деликатное, так что пришлось бы научиться. Было бы много ругани, исколотых в кровь пальцев и попыток скрыть от России, что для его вызова были приложены хоть какие-то усилия, это точно. Артур – независимый. Он не трудится и не ранит себя, чтобы позвать в гости злейшего врага. Он вообще делает это от банальной скуки. Конечно-конечно. К счастью, слова зашивать не надо. И действуют они исправно. Только последний звук срывается с губ – над пентаграммой в центре каменного пола появляется знакомый силуэт. Правда, в этот раз какой-то слишком костлявый, заспанный и… обнажённый? На Брагинском из одежды только привычный шарф и весёленькие семейники в подсолнушек. Очень странно контрастирует с обычной шинелью. - Ты совсем офигел, Кёркленд? – Возмущается сонно, потирая глаза, огромный плюшевый медвежонок в обёртке из злой синей ауры. Артур его вовсе и не боится – у него довольно большой опыт по части пробуждения уставших капризных детей, а Россия, по сути, постоянно ведёт себя как ребёнок. Не может он быть страшнее невыспавшегося Америки! – У нас разница в три часа, совесть имей, завтра с утра собрание, я уставший… Англия бросает быстрый взгляд на часы – старинные витые стрелки замерли на десяти и двенадцати. Подумаешь, час ночи. Артур в такое время обычно о сне даже не думает, а Брагинский разворчался. И Чебурашку к груди прижимает; огромный, взрослый, страшный – с плюшевой игрушкой. Россия любит ломать стереотипы. И вообще, в обиходе он даже милый, как Кёркленду довелось узнать недавно. Лучше бы, правда, ему этого не знать. Жилось бы спокойнее. Рядом с Брагинским – даже таким очаровательным и заспанным – чувствуешь себя как на атомной бомбе. Страшно и весело. И безумства сами собой творятся, будто несколько минут – и жизнь оборвётся, и уже совсем наплевать, что будет дальше. Англия пытается злиться, но это почему-то так сложно. Лежачих не бьют, сонных, видимо, тоже. Уютных ворчащих медведей. Страшных и не очень. Тёплых. Поэтому Брагинский говорит и говорит, медленно затихая, а Кёркленд украдкой его разглядывает и одновременно пытается уверить себя, что этого не делает. Выходит преотвратно. - Выговорился? – спрашивает наконец, будто ему это действительно интересно, будто вовсе не наплевать, будто он не заткнёт Россию вручную, если услышит «нет». Однако гость только кивает и утыкается носом в шарф. Вот нелепость! Неужели Брагинский даже на ночь его не снимает? – Ну тогда пойдём. И выходит из подвала первым, не заботясь даже оглянуться, чтобы понять, следует ли за ним Россия. Кому он нужен, этот психопат со странной улыбочкой? Зачем на него смотреть? Да Англия вообще его терпеть не может, на дух не переносит, обострённой русофобией страдает. Страдал. Пока однажды не налакался до полной отключки мозга, а утром проснулся в одной кровати с этим идиотом. Поскандалил с полчаса, сорвал голос криком на немыслимых высотах… а потом как-то случайно вышли разговор по душам, совместная пьянка и дальше по списку. Ну хоть пробуждение на следующий день не было таким неожиданным и пугающим. Видимо, Брагинский вызывает привыкание. Как наркотики. С бодуна Артуру эта мысль даже показалась годной и требующей дальнейших исследований. А дальше пошло-поехало, глупые поводы, странные мысли, попытки понять – банальнейшая штука. Кто-то называет её влюблённостью. Но страны любить не умеют, нет. Страны – расчётливые крысы, те ещё твари, мерзкие звери, думающие исключительно о своём выживании. Все они такие. Рано или поздно, всё к этому сводится. Любое проявление человечности в них – рефлекс. Англия стал заботиться об Америке, чтобы больше не чувствовать одиночества – ужасная, ужасная ошибка, страны обязаны быть одиноки, это их долг, их самозащита. Брагинский этого не понимает. Когда Артур смотрит на него, ему кажется, что никогда и не поймёт. Даже думается, что всё это – к лучшему. Проще жить и не осознавать, как всё плохо. Тянуть за собой своих товарищей, родных, делать вид, что всё в порядке, когда всё разваливается на части. Вечно пытаться всех спасти. Россия хочет казаться благородным и щедрым, но, в конце концов, это всего лишь желание не остаться в одиночестве, то же самое, что и у них всех. Глупое. Они всё равно остаются. Когда-нибудь дойдут до того, что не поможет даже алкоголь. Что тогда делать? Англия не знает. Страны не могут баловаться суицидом хотя бы потому, что не умеют даже этого хотеть – в них самой природой заложена дикая жажда жизни. Всё идёт к тому, что когда-нибудь они сорвутся и просто начнут убивать друг друга. Только чтобы не было больше тех, которые оставляют в одиночестве. Чудесное сумасшествие. Самая крайняя стадия. А Брагинский… будто бессмертный вовсе. Будто и не думает об этом. Будто не помнит, как он истекал кровью в пустом доме, как он напивался до потери сознания в пустом доме, как он рыдал до икоты в пустом доме, которому никогда уже не стать полным. Снова и снова пытается всех собрать. Улыбается, словно ничего не случилось. Всё ещё живой. Выглядит так, будто даже не задыхается от этой памяти. Артур хотел бы его ненавидеть. Как бы всё было просто. Он не оборачивается, потому что шаги России вполне слышны и так. - Кухня? – усмехается Брагинский, чуть щурясь на яркий свет. - Решил угостить тебя чаем, чтобы ты проснулся, - тихо поясняет Англия. - Вот как. В кои-то веки ведёшь себя вежливо. Что ж… - быстрая полуулыбка расчерчивает губы России и прячется снова. Практически неуловимая, потому что настоящая. Артур чувствует её затылком и от её – пусть и недолгого – присутствия ощущает себя неловко. Стремится парировать. - Я всегда вежлив, я же джентльмен. - Конечно-конечно, - на этот раз улыбка фальшивая, с ней уютнее, гораздо проще ужиться. И всё бы славно, если бы не этот спокойный ровный голос. Ни намёка на насмешку. Ни малюсенькой искры жизни. Так говорили бы мертвецы, если бы только умели. Из уст Брагинского это звучит так, будто он действительно верит в свои слова и его, Англии, галантное поведение. Глупый и странный Россия. С ним непросто. Впрочем, разве выделил бы его Артур из всех, если бы он был другим? Чайник закипает. Быстрыми, отточенными веками движениями Кёркленд разливает чай по чашкам, аккуратно, размерено, неумолимо. Взгляд Брагинского явственно ощущается на спине; не прожигает, нет, будто бы просто согревает. Англии лестно думать, что в такие моменты Россия понимает – такими же ловкими и изящными движениями Артур может рассечь ему грудь кинжалом, спрятанным во внутреннем кармане пиджака. Точнее, может попробовать. Потому что Брагинский сидеть и ждать не будет. Чай пьют в мертвенной тишине. Говорить? О чём? Для политических и экономических споров есть извечные саммиты, а что до обычной жизни… Мягко говоря, общих тем у них нет, им даже не интересно начинать заведомо пустой и ненужный разговор. Смысл узнавать больше об образе жизни своего нечаянного спутника на вечер? Ничего важного никто из них всё равно не скажет, слишком глупо было бы так проболтаться, так чего ради поддерживать бессмысленную и бесполезную беседу? Россия увлечённо смакует чай, будто дорогое вино из закромов Бонфуа, и улыбается чему-то своему. Англия украдкой рассматривает его губы, то, как они мягко касаются края чашки, как Брагинский облизывает их в привычном и не заметном ему самому жесте… Мысленно отмечает: никому больше эту чашку не давать. Даже если никто никогда не узнает, что из неё пил Россия. Подсознательная картинка, быстрая, оттого не остановленная строгим самоконтролем Артура: что, если бы вместо чашки губы Брагинского касались, скажем, губ Англии? Верно, это было бы куда занятнее. - Так и будешь пялиться? – Любопытствует сам предмет ещё пока более-менее приличных мыслей Кёркленда. Несказанное «или» повисает в воздухе – никакого компромата, никаких неосторожных высказываний, Россия всегда идеален и безупречен, даже в шаге от того, чтобы быть втраханным в ближайшую кровать. Разумеется, Артур всегда выбирает непрозвучавшую часть вопроса. Она же гораздо интереснее. Встать, со скрипом отодвинув стул. Пройти три шага до другого края стола. Рывком впиться в знакомые, горькие, потрескавшиеся губы. Вечный алгоритм. Брагинский насквозь пропах сигаретным дымом, февралём и ветром; запахи оседают на его лице, ресницах, в уголках рта ощутимым налётом, смешиваются, тают вмиг. А Англия просто торопится их слизнуть. Ему нравится ощущать их на языке, даже если он не курит, вечно мёрзнет и ненавидит зиму. Медленно, тягуче, чувствуя, как с каждой минутой ускоряется в жилах кровь, они целуются на выжелченной искусственным светом кухне. Артур привычно не открывает глаз. Россия всё ещё фальшиво улыбается, будто это выражение прилипло к его лицу. Впрочем, с каждым последующим мигом оно сходит на нет. Крайне лестно думать о том, что это его, Англии, - и только его – заслуга. Брагинский медленно поднимается со стула; когда он выпрямляется в полный рост, становится выше Артура на целую голову, и это последнего неимоверно бесит. Срочно тянуть Россию… нет, сейчас просто Ивана, тащить его за собой в ближайшую комнату, уронить на кровать (не забыть бы перед этим закрыть дверь, ведь братья иногда наведываются внезапно и бывают на удивление бестактными) и целовать, целовать, целовать… Пока не останется больше ни одной мысли. Так неприятно, что это помогает от одиночества гораздо лучше алкоголя. Брагинский тихо шепчет в чужие приоткрытые губы, создавая одним этим незамысловатым действом в голове Англии лёгкий диссонанс: - Выключи свет. Глупо, но Артур слушается. У всех свои тараканы, почему нет? Они оба ведут, они оба отдают приказы и подчиняются, активно действуют, сражаются в этой маленькой войне, которая несравненно приятней настоящих. Щёлкает выключатель, и нежная темнота падает на них, как отрез бархатной чёрной ткани. Кёркленд проводит ей по лицу Ивана, стирая всю его фальшь, оставляя только настоящее – и в аметистовых глазах, кажущихся озёрами тёмного огня во мраке, загораются новые звёзды, жадные искры. Зря все твердят, что Брагинский жутко холодный – внутри он прячет настоящий ад с кипящими котлами, раскалёнными сковородами и кричащими грешниками. Опасный. Невыносимый. Прекрасный. Три самые яркие грани из множества, множества, множества… Путаясь в ногах и поцелуях, они преодолевают серый коридор, залитый отблесками уличных фонарей, и буквально вваливаются в одну из спален большого дома Англии. С тихим смехом, с шипящими ругательствами, с мягкими прикосновениями. Двое в темноте без имён и лиц, без привычных масок, без не стираемого веками грима. Странно чувствовать себя таким живым, пока твой лучший враг мягко дышит тебе в шею, вычерчивая на ней вензеля самым кончиком языка. Артур забывает закрыть дверь. Артур забывает всю свою гордость, всю напыщенность, все заклинания. Он теряет самого себя; легко, просто роняет его на пол, отпинывает ногой в сторону, чтобы не мешался, как и спешно скидываемую одежду. Всё что угодно может случиться, но не сейчас, нет, не сейчас, когда они двое оставляют друг на друге метки, уже привычно, но всё ещё тщательно. Кёркленд придумает, как скрыть засосы на своей шее, у Брагинского с этим вообще проблем нет – шарфик… Шарфик. Артур слепо шарит руками по выщербленным шрамами плечам, пытаясь нащупать противную тряпку и стянуть её с шеи Ивана. Но – приятный сюрприз – Брагинский уже сделал это сам. Кёркленд с благоговением проводит пальцами по грубому шву, окольцовывающему горло России – память о том, как голова была отрублена и заново пришита в Смутное время. Скользя ладонями по чужой тёплой шее, нащупывает два более тонких и гладких шрама – один выше и один ниже шва. Следы от ошейника, надетого когда-то Золотой Ордой. Разумеется, у Англии, как и у всех других стран, есть свои отметки давних боёв, много-много отметок, он весь покрыт ими с ног до головы. Но шея Брагинского волей-неволей вызывает уважение. Не так уж много тех, кто смог бы пережить подобное – да ещё и не скатиться в самый низ. Брагинский недовольно встряхивает головой – он настороженно относится к тем, кто трогает его шрамы. Но что поделать, Артура они завораживают, зачаровывают – увидеть бы их хоть раз при свете. Нет, конечно, Россия никогда не захочет. Но ведь можно попробовать его и не спрашивать. Сегодня Иван снизу. Англия чувствует это на интуитивном уровне, воздух буквально пропитан чувством поразительной вседозволенности. В принципе, это неудивительно - они оба меняются ролями с постоянной частотой. Никто не хочет всегда уступать: Брагинский потерял статус сверхдержавы, Англия – великой колониальной империи, но ни один из них – свою гордость. Приходится идти на компромиссы. Россия – чуткий любовник, его учителем был сам Франция, и Артур готов признать, что кое в чём Иван даже превзошёл своего наставника. Быть под ним – совсем не больно и весьма приятно, но, тем не менее, быть сверху куда лучше. Один вид расхристанного, раскрасневшегося мирового зла, хрипло постанывающего и подставляющего шею под поцелуи, действует на Кёркленда похлеще любых афродизиаков. Хочется никуда не отпускать Брагинского целую вечность, никогда больше не давать ему смотреть на кого-либо другого, на весь мир закричать о том, что этот чёртов соблазнительный засранец принадлежит Англии – и никому больше… Ключевое слово – хочется. Никогда Артур этого не сделает. Они, в конце концов, никогда и ничего друг другу не обещали. Всё, что можно Кёркленду, - целовать, трогать, трахать, шептать, задыхаясь, какие-то глупые полупризнания и слышать что-то подобное в ответ. Немало, конечно. Очень даже много. Только ему всё равно – чудовищно – не хватает. Вот об этом Брагинский узнать никогда не должен. One today is worth two tomorrows. Одно сегодня стоит двух завтра. У России говорят: «Лучше синица в руках, чем журавль в небе», но Артура раздражает эта нелепая аналогия. И сам Иван раздражает тоже, неимоверно. Да как он вообще смеет нравиться ему, Англии? Как смеет так нагло проникать в его мысли? Как смеет заполнять всё внутри суетливым теплом? Ответ прост – это же Брагинский. Ему плевать на правила и запреты, на все убеждения Кёркленда и его вековые привычки. Он просто приходит. Как снег, как февраль, как оттепель и слякоть. Омерзительное времечко, и Россия воистину ему подстать. Но, ловя раскалённой кожей струйки сквозняка из приоткрытого окна, Артур не может об этом думать – он теряется в мыслях и чувствах, в собственном лихорадочном шёпоте: - Жить без тебя не могу. Хочу всегда быть рядом с тобой и никогда никому тебя не отдавать. Хочу просыпаться и засыпать без спешки, чувствуя, что ты здесь. Я, чёрт возьми, люблю тебя! Голос уходит в стон. Это их маленькая чудесная игра, славная шутка, понятная лишь двоим – тихо нести чушь про то, что друг без друга не могут, что хотят всегда быть вместе… До тошноты смешная забава. Соревнование – кто первый сорвётся, кто первый поверит, кто быстрее отведёт взгляд, замаскировав это под простую скуку. Напрочь отгоняет все мысли о том, что не может же у них совсем ничего не быть. Так их, высказать все, вылить потоком бессмысленных и лживых слов всю теплоту из себя. Чтобы никогда больше не согреваться. Никогда больше не чувствовать себя чьим-то, нужным, не одиноким, потому что после этого только разочаровываешься. Получить в ответ ту же мутную глупую круговерть слов, от которой привычно между лопатками бродят мурашки. Усмехнуться и прикусить губу, ловя такое же выражение в лице Ивана. Разумеется, он даже не запомнит, что Англия ему говорил и что он говорил Англии, они сейчас оба как пьяные, не стоит ждать ничего разумного. Правда в такие моменты становится яснее обычного. Ничего у них никогда не выйдет. Они же так ловко врут друг другу в глаза словами о любви, разве могут после этого друг другу хоть в чём-то верить? *** Когда Артур просыпается, рядом никого нет. Становится не печально, нет, просто пусто. Кёркленд проводит по простыне рукой – чуть-чуть тёплая. Может, ещё недалеко ушёл? А если и так? Ну не догонять же его, в самом деле. Ради чего? Чтобы сказать: «Спасибо, Ваня, это была чудесная ночь, впрочем, рядом с тобой каждая становится таковой, и поэтому я никогда не дам тебе выспаться»? Помилуйте, он Англия, а не Франция. Расчётливый. Изворотливый. Дурак. Артур вскакивает с кровати как ошпаренный, мысленно вопя: «Саммит!» Вылетает в коридор, спешно натягивая штаны и молясь про себя всем на свете пантеонам о том, чтобы не опоздать. Скользит по блестящему от чистоты полу. В общем, действует довольно быстро и по обстоятельствам. Выверенный алгоритм стопорится на кухне. В своё оправдание Кёркленд может сказать, что далеко не каждый день видит на своей кухне мировое зло, мило напевающее себе под нос нечто странное и не отрывающее взгляда от сковороды, на которой что-то весьма аппетитно шкварчит. Можно сказать, тяжёлый случай помешательства. Россия, готовящий для Англии завтрак? Определённо больные фантазии. Дело усугубляют весёленькие семейники с подсолнухами, являющие собой единственную одежду Брагинского. Картина явно из каких-то самых потаённых и извращённых эротических фантазий, ну не реальность же это? Сонный и от того ещё более поражённый Артур никак не может прийти в себя и поэтому тратит драгоценные минуты, гипнотизируя взглядом обнажённую спину Ивана. Кстати, на нём даже шарфика нет. Шарфика. Нет. Вот так после десятков веков существования Кёркленд неожиданно верит (пусть и на краткий миг) в то, что кто-то там, на небе, определённо есть. Слышит, видит и даже желания пусть с задержкой, но исполняет. Шрамы России при свете дня, естественно, не кажутся красивыми. Но что-то гипнотизирующее в них определённо есть. Эти две тонкие серебристые линии от ошейника обхватывают шею даже как-то аристократично и изысканно. А с грубого шва не получается свести глаза – он и на взгляд бугристый, такой страшный и такой великолепный. Англия выпадает из реальности на несколько минут, сопоставляя тактильные воспоминания с открывающимся видом. Тихо хмыкает, наконец заметив поверх старых ран багровеющие следы засосов. Но Брагинский слышит и это. Он начинает напевать громче, явно чтобы привлечь внимания Артура: - Сушите вёсла, сэр, на кой вам черт богатство? Жизнь коротка, и, сколько бы не съел, Наесться впрок - не стоит зря стараться, Сушите вёсла, сэр, сушите вёсла, сэр. - Это намёк на моё пиратское прошлое? Заметь, я вёсла уже несколько столетий как в воду не опускаю и бережно в сарайчике храню, – поразительно добродушно хмыкает Кёркленд, приподнимая бровь. - Когда ты рядом, мне всё время хочется напевать песни о пиратах, - пожимает плечами Россия. – Авось, если я буду всё время это делать, ты выпустишь своего внутреннего разбойника погулять ещё где-нибудь, кроме спальни. Стоит признать, что хоть Иван и выглядит как неотёсанный чурбан, да и ведёт себя иногда соответствующе, тонкие комплименты он у Бонфуа делать научился неплохо. (Да и не только их – у Кёркленда была масса возможностей в этом убедиться.) Артур чувствует, как к щекам слегка приливает кровь, и радуется, что Россия так внимательно наблюдает за тем, что готовит. Ничего, Англия легко может отплатить той же монетой. - Например, здесь? – усмехается и подходит к столу, проводит по нему рукой, надавливая – чтобы Иван услышал скрип и уж точно не пропустил намёк. – Ты в столь скудном облачении вполне можешь сойти за соблазнительную наложницу… Да ещё и готовишь, видимо, сносно. - Великолепно, чтоб ты знал, - фыркает Брагинский и, явно красуясь, подкидывает на сковородке блинчик. – Кстати, ещё несколько намёков в таком духе, и твой завтрак окажется на твоей голове. - Хорошо, если ты после этого окажешься подо мной на этом столе, - тянет Кёркленд, слегка дурея от собственной наглости. Становится даже стыдно – боже, ведёт себя даже хуже Америки, не дающего Ивану прохода шуточками ниже пояса и явными попытками зажать в какой-нибудь уголок и полапать. Как… как Франция! Как чёртов старый спермотоксикозник! Однако возможность лицезреть залившегося краской Россию стоит любого стыда. Чтобы разглядеть получше, Англия даже подходит поближе и делает несколько шагов вбок – от плиты Иван так и не отвернулся. - Моя очередь быть сверху, уважаемый джентльмен, - хмыкает Брагинский и быстро произносит, чтобы Артур не успел продолжить обмен любезностями на явно нежеланную тему: - Между прочим, о моём непотребном виде – а что мне ещё делать? Ты спишь так, что тебя из пушки не разбудишь, а у меня даже одежды с собой никакой нет. - Саммит! – спохватывается Артур, хватаясь за голову и уже примеривая в мыслях, что ему будет за пропуск собрания в собственной столице. А что, если тот же Америка обеспокоится и решит проведать старшего братца?.. Тут же чёртов Россия! Лучше не представлять даже, что может вытворить малолетний «герой», застав Кёркленда с Брагинским которого явно считает своей собственностью, лишь временно вышедшей из-под контроля. Не говоря уже о реакции остальных… - Успокойся, до него ещё целых два часа, - обрывает лихорадочные мысли уже нафантазировавшего себе всякое Англии Иван. - Ты ещё даже успеешь закинуть меня домой за одеждой. Не так же мне на саммит идти! Сначала Артур усмехается, представив себе круглые глаза того же Германии и культурный шок Кику. Потом думает о том, как отреагирует Джонс, и эта мысль перестаёт казаться такой хорошей. Сложно объяснить, почему Англии от неё вдруг становится невыносимо. Нет, не так. Объяснить-то просто. Артур не хочет, чтобы на его Ивана хоть кто-то смотрел. Не хочет, чтобы его трогали, желали, пытались облапать и захватить, чтобы никому не отдавать. Кёркленду всё это можно – остальным нельзя. Но он даже сказать об этом не имеет возможности, потому что… ну, это глупо. Объяснить внезапную горечь очень просто, да. Только что с этим объяснением делать? Как ни странно, Артур не знает. Раз, два, три, четыре шага - подойти, подняться на цыпочки, обнять иссеченную шрамами шею, уткнувшись носом в отросшие серебристые волосы, будто покрытые инеем. Навсегда застыть. Плевать на блины, на саммит, на весь мир. Даже на привычные алгоритмы и защитные реакции плевать. Пусть только никогда это не кончается, никогда не приходит снова ужасное одиночество, которое уже даже в бутылке с виски не тонет. Прошептать на грани слышимости, зачем-то сорвавшись: - Это же ничего, что ты самый красивый скелет в моём шкафу? И услышать в ответ гулкое, задумчивое, заторможенное: - Ничего. И то, что ты сегодня выругался в постели, когда шептал всякую чушь, будто тебе действительно не наплевать, это тоже ничего. Как и то, что я это запомнил, то, что запоминаю всегда, сколько раз ты говоришь «люблю». Мы… с этим справимся. Англия буквально чувствует, как они продолжают друг за другом мысли и снова не желают сказать их вслух. Всё ещё сумасшедшие от взаимной близости, от этого неожиданно-дневного проникновения под все маски – единственное объяснение тому, что Артур настолько злится на весь этот мир, что ему настолько не всё равно. Он чувствует себя так, будто с его лица ножом соскоблили всю фальшь. Кулаки сжимаются сами собой. Хорошо, что Иван не может видеть его так, видеть его таким. Только чувствовать. Словно они всё ещё в темноте. Словно они в ней всегда. Страны не имеют права на просчёты и искренность – это всё ведёт лишь к уничтожению. Они забоятся только о себе. У них нет права беречь и охранять чужие слабости и ошибки – у них есть свой народ, и они должны быть ему верны, они всегда должны быть ему верны, они должны быть только ему верны… Это сложно, Англия уже знал, он просто ненавидит то, что позволил себе узнать это ещё раз. Спрашивает, охрипло, спешно, слова чуть не падают, спотыкаясь друг о друга: - Мы только что снова друг другу солгали? И слушать, слушать, как Брагинский напряжённо молчит, вдыхая, выдыхая, задыхаясь. Ну же, глупый комми, решишься ли ты встать на эту тропу? Она вся печальная, неудобная, испещрённая выбоинами от взорвавшихся снарядов, но ты ходил и по худшим дорогам и всегда возвращался домой. Значит, и эта тебя не убьёт. Попробовать, правда, может, но ты не думай об этом. Лучше о том, что сейчас ты всё же кому-то нужен, ты можешь вытащить кого-то из темноты, чтобы этот кто-то вытащил из неё тебя, и вы лежали на краю пропасти, полной мрака, задыхаясь от всей этой чёртовой жизни. Пожалуйста, продолжай не понимать, что всех и всегда спасти нельзя. Тишина – контрольный выстрел в голову. В ней Англия чувствует себя таким уязвимым, что хочет уничтожить весь мир. Погасить его, как лампочку, как огонёк сигареты, потому что в нём можно чувствовать себя слабым, а этого никто не любит. Зачем кому-то столь несовершенный мир? Даже если другого у них нет. - Да. Снова молчание. Тихая попытка предположить, что совсем ничего не случилось, что всё в порядке. Ветхая тропка для отступления, заросшая травой и лесом, залитая мировым океаном, абсолютно непроходимая. Артур Кёркленд чувствует себя так, будто его подвесили над пустотой между одиночеством и невыносимой любовью, а потом легонько толкнули в бок. Качаясь, как маятник, совершая гармонические колебания в состоянии полной душевной дисгармонии, Англия всё время покидает свою относительно уютную (насколько уютной может быть подвешенность) точку покоя. Он обречён делать это вечно, так как в его системе отсчёта, увы, нет тормозящих факторов – напротив, чудесно гладкая безысходность без шанса на малейшую силу трения. А Брагинский… Что Брагинский? Он – просто маятник той же длины, того же веса, который прикрепили рядом. Они качаются вместе, они, по сути, похожи, и поэтому между ними так часто возникает резонанс, заставляющий их колебаться над пустотою ещё отчаянней и снова ничего не достигать. Печальна судьба маятников. Впрочем, у них обычно нет чувств. Артуру просто феерически не повезло появиться на свет не настоящим маятником, а страной. Вот поэтому – отчасти из-за своей чертовской неудачливости, отчасти из-за свободных, но печальных колебаний, а отчасти просто из-за какой-то неведомой науке и никак не объяснимой ею творящейся в душе ерунды – он не отходит от России и не отпускает его от себя. Серебристые волосы тоже пахнут сигаретами, февралём и ветром. Это невыносимо и отчего-то чудовищно правильно. В конце концов, болезненная привязанность, глупая и внезапная любовь – не самое худшее, что может случиться со страной, убеждает себя Англия. Самое худшее – одиночество, которое рано или поздно последует после. А пока ещё не настало это ужасное, неотвратимое, непримиримое «после», можно коллективно сходить с ума, лгать друг другу и дышать полной грудью. На краю пропасти. На атомной бомбе. Рядом с Брагинским. Всего лишь очередной скелет в большом, очень большом шкафу. «Мы с этим справимся», сказал Россия. Но они не справляются.