Тихая ночь

      Сморщившийся, пожелтевший лист бумаги лежал на дубовом столе, как осенний лист на темной, гладкой поверхности. Одетт не сразу и заметила его. Она сидела на краю кровати, водя ногами по плинтусу и положив подбородок на руки. Ее каштановые волосы рассыпались, растрепались по спине, Бьевеню иногда ловила локон-другой и заправляла себе за ухо. Ее разум был в милях от Муленсара, в тех временах, когда она даже не знала о нем.       Заметив бумагу, Одетт смутилась, а потом вспомнила, что ей позволили ее оставить, и она пролежала в кармане ее платья всю дорогу в поезде. Наверно, она вынула ее, когда переодевалась в одежду Тинтина. Поднявшись с матраса, она подошла к столу; ее пальцы медленно отогнули край помятого листа.       Вы выйдешь за меня?       —Серж       Робкая улыбка появилась на ее лице, и Одетт бессознательно поднесла ладонь ко рту. Но эта же ладонь часто сдерживала плач, то и дело срывавшийся с ее губ, когда воспоминания переполняли ее, накрывали ее с головой. Взяв бумагу двумя руками, она сложила ее раз и два и притянула к сердцу; ее плечи тряслись от каждого всхлипа.       — Почему я убила тебя? — вздохнула она. — Почему я убила тебя? Ты был всем… Ты был всем…       Одетт просто хотела побыть одна. Забыть о нем. Она отпустила его, когда он висел на мосту, но не смогла отпустить воспоминания.       Или то, что от них осталось.       Завернувшись в выданные ей одеяла, она зарылась в них с головой и, прижав к себе бумагу, уснула.

/

      Одетт проснулась.       У нее ушла не одна минута, чтобы вспомнить, где она. Было темно, но не слишком — возможно, было раннее утро, когда бледно-розовые лучи солнца только начинали рассекать темные утренние облака. Казалось, снаружи была зима. Пепел в древнем камине был холоден и бел, как только что выпавший снег, а морозный воздух то и дело проходил в щели в старой оконной раме.       Запястья и лодыжки горели. Горели так, словно на них надели раскаленные докрасна оковы. Все остальное тело тоже горело, но слабее, как от синяков. Когда она осмотрела себя, то увидела предательские черные и фиолетовые пятна, проявляющиеся тут и там на чисто-белой коже.       За окном стояли холодные и мрачные старомодные уличные фонари, разнаряженные в рождественские украшения; свет от газовых горелок в них давно угас. Ветер разносил по улице рваные газеты, сухие сосновые ветки, тексты кэролов, обрывки падуба и плюща. Они кружились с мелким снегом, подхватывались порывами ветра и уносились вдаль, только чтобы тут же вернуться, кружась и кружась над землей.       Она попыталась сесть, но не смогла; она поняла, что все еще связана. Часть нее, голос, так давно прячущийся внутри, умолял закричать или расплакаться, но она отказалась. Будь спокойна, приказала она себе. Не плачь. Будь сильной. Ты сильная.       И это было правдой. Она была сильна. По крайней мере, могла, когда хотела — или когда Серж был рядом. Но после двух адских ночей кто угодно станет слаб. Тихий стон сорвался с ее губ, когда дернулась ручка двери. Старое дерево скрипнуло, открываясь.       — Как ты чувствуешь себя этим утром, дорогая? — его голос был приторным, болезненно-слащавым, почти любящим и точно издевающимся.       Медленный звук его приближающихся по деревянному полу шагов — худшее, что она слышала в своей жизни.       — Я принес тебе завтрак.       Она сглотнула, пытаясь побороть желчь, поднимающуюся в горле. У нее не должно остаться желчи — она не ела с вечеринки, два дня назад — но она все равно чувствовала подступающую тошноту с каждым его словом. От одной его интонации ей хотелось сблевать.       Его пальцы коснулись ее подбородка, и он сжал его почти заботливо, а потом развернул ее к себе. Она почувствовала мягкое прикосновение его губ ко лбу. Она бы отдернула голову, но каждая мышца в шее ныла, и ей пришлось позволить ему сделать это. Но она все еще могла отводить взгляд. Она может не смотреть на него. Ей не нужно подчиняться.       — Посмотри на меня, дорогая, — он снова поцеловал ее, на этот раз грубее. — Посмотри.       В груди внезапно потяжелело, но она подавила плач от страха, едва выдавив только:       — Почему?       — Потому что я могу заставить тебя, — его рука прошлась по ее лицу, убрав спутавшийся локон со лба. — Потому что ты не сможешь остановить меня. Я сказал, посмотри на…       Одетт резко проснулась.       Сердце громко стучало в груди. Она обвела взглядом комнату, найдя знакомую широкую постель, стол, окна, завешанные тяжелыми алыми шторами. Она была в Муленсаре. Она была в безопасности. Он больше не причинит ей боли.       Чувствуя, как будто только что спаслась от опасности, она расслабилась и больше не смогла сдерживать себя: она могла подавить всхлипы, но слезы продолжали стекать по щекам. Она глянула вниз и увидела письмо от Сержа, невнятным комком лежащее на полу. Она протянула руку и подняла его, долго смотрела, снова и снова проходясь взглядом по пяти словам.       Только спустя долгое время она перевернула его и увидела приписку свежими чернилами, написанную на задней стороне.

/

      23 декабря.       Тепло.       Тинтин проснулся в тепле.       Он чувствовал себя сонливо, как под наркотиками, и даже задумался, не накачали ли его хлороформом. Но нет, он был в Муленсаре. Он прижимался лицом к груди Хэддока, опускался и поднимался с каждым вдохом капитана. Часть его хотела встать, но тут было так тепло и удобно — хотя он не мог вспомнить, почему тут лежит — что уходить совсем не хотелось.       Великие змеи.       Теперь он вспомнил.       Осторожно, колеблясь, парень обернулся к Хэддоку. Вне себя от ужаса, он протянул руку и коснулся лба мужчины.       Теплый.       — Dieu merci, — простонал Тинтин, обмякая от облегчения. Не теплый, как в бане — обычная комнатная температура. Но он не был холодным, и это уже больше, чем Тинтин мог надеяться. Выбираясь из-под одеял, он откинулся на подушку и вздохнул. Опасность еще не прошла, но — и это точно — он будет жить.       Тинтин посмотрел на капитана. Его кожа, загорелая и обветренная от многих лет в море, морщины вокруг рта, седина, начинающая трогать волосы и бороду. Во сне он расслабился, и парень видел доброту за грубостью и жесткостью, стеной накопившуюся за долгие годы и приключения. Он знал, что капитан не хотел ранить его: он бы никогда этого не сделал. Он просто хотел помочь. Но все же Тинтин не был уверен, стоит ли следовать совету капитана: ему нравилась мадемуазель Бьевеню, и он…       Бьевеню.       Тинтин сел, смахивая сон с ресниц. Его тело, уставшее и желавшее откинуться обратно на подушки, заболело от внезапного движения, но он едва это заметил.       Бьевеню.       Он уже слышал эту фамилию раньше. Должен был — или думал, что должен. Где-то. Пару месяцев назад… Может, год… Какое-то дело? Разве нет?       Его мозг стал невнятной кучей мыслей и полусформированных идей, кружащихся, как снежинки за окном. Забыв о капитане, он отбросил тяжелые одеяла и выпрыгнул из кровати, мягко ударившись ногами о деревянный пол. Обратно укутав Хэддока и положив рядом спящего Снежка — чтобы чем-то возместить отсутствие собственного тепла — он вышел из комнаты, тихо закрыв за собой дверь.       Тинтин выбрал его спальню, потому что в ней было два шкафа. Не просто какие-то старые шкафы, нет, два шкафа, в которые можно было войти. Это не потому что у него было столько одежды (на самом деле весь его гардероб состоял из пары синих свитеров и двух пар брюк-галифе), а потому что он был одержим бумагами. Он был и детективом: когда он находил заметку, привлекавшую его внимание — ну, или интересы мира на крайний случай — он сохранял ее себе на будущее. Все они хранились в ящиках в первом шкафу и мало-помалу перебирались во второй. В него он и зашел.       11 месяцев, 3 недели и 4 дня. Значит, 28 декабря прошлого года.       Пробежавшись пальцами по датами, написанным на ящиках, он нашел декабрь и открыл.       18.12: Итальянский воздушный налет разрушает дворец в Дэссе       23.12: Семья Линдбергов покидает США       28.12: Светская дама убивает мужа из-за денег       30.12: Благотворительная акция заканчивается трагедией       Тинтин дошел до 31.12 и начал задумываться, не ошибся ли он, и тут понял, что записи от 28.12 могут быть про Одетт. Она — светская дама? В бешеной спешке он опять пролистал записи, но, дойдя до 28.12, он понял, что почти не хочет смотреть на них. Он не хотел видеть, что там говорилось про нее. Только так можно очистить ее имя, напомнил себе Тинтин. Успокоив нервы, он вытащил статью.       Светская дама убивает мужа из-за денег       Мсье Сергей Давиньон считается мертвым после смертельного падения с Дуршвассерского моста на окраинах Бри, городка в 5.5 км от родного города Давиньона. Свидетель, пожелавший остаться анонимным, утверждает, что видел, как жена убитого, мадам Одетт Бьевеню-Давиньон, столкнула его в воду. Она отказывается комментировать это прессе.       Наследное поместье Давиньонов, оцениваемое примерно в ₣230,000, возможно, стало причиной для убийства м. Давиньона. Поскольку на поместье больше нет претендентов, после смерти хозяина оно и все к нему прилежащее должно было достаться м-м. Давиньон.       Похороны назначены на 1 января, суд будет устроен 9 января. Семья погибшего просит не задавать им вопросов.       Он положил заметку в папку, все еще смотря на слова, хотя уже убрал их. Он не мог себе этого представить. Он не мог представить, как Одетт убивает Сержа из-за его денег. Да, ₣230,000 было большой суммой, особенно в свете ужасной Депрессии, охватывающей Европу, но Одетт говорила, что была куда более счастлива, когда они с Сержем не были богаты. Ничего не сходилось.       Ящик со скрипом захлопнулся. Открыв тот, что под ним, он вытащил самую первую заметку. И верно:       08.01: Суд над Давиньон       В этой заметке не было ничего, кроме формальностей. Перелистывая документы, он нашел еще один нужный.       11.01: Давиньон признана виновной       В шесть часов вечера истец м-м. Одетт Давиньон, американский адвокат Норман Вогель, убедил суд, что подсудимая виновна в смерти своего мужа, м. Сергея Давиньона.       Холодок пробежался по его телу. Вогель? Тинтин смутно вспомнил, что Вогель упоминал, что был на суде, но никогда не говорил, что участвовал в нем. Значит, он был обвинителем Одетт?       Тинтин прекратил читать, заподозрив, что он нашел все, что искал. Он пытался сложить все вместе, чтобы понять, есть ли в этом смысл: Вогель хотел, чтобы Одетт угодила в тюрьму, поэтому он убедил суд, что она виновна и должна отбыть наказание. На пути в Берлин, где ее должны были посадить в тюрьму, она попала в метель и была вынуждена остановиться в деревне Муленсар. Фрих, действовавший заодно с Вогелем, услышал о метели и решил встретить Одетт, чтобы отвезти ее к Вогелю. Но из-за метели все они попали в поместье Муленсар, где Вогель и Фрих медленно избавлялись от людей, которых раньше шантажировали.       Но смысла в этом было мало; это только усложнило дело. Почему Вогель так сильно хотел, чтобы Одетт села в тюрьму? Он убил ее мужа и не хотел, чтобы его посчитали убийцей? Но зачем надо было его убивать? И не похоже, что метель входила в его планы. И кто был тем мужчиной, убитым девятнадцатого? И зачем убивать того, с кого можно получить деньги?       Но все же у него зародилась пара новых теорий для обдумывания. Возможно, в следующие несколько дней от сможет найти еще зацепки, а когда метель закончится, их всех арестуют, и полиция устроит все нужные допросы и расследования.       Он потер ладони друг о друга, словно стряхивая пыль, и закрыл ящик. Он долгое время смотрел на их стройные ряды — не мог выбросить из головы все прочитанное. Если все так… Ну, так необычно видеть имя Одетт в газетах. Оно выглядело так неправильно. И еще страннее думать, что он просто взял и сохранил эти заметки с прошлого года. Какое-то безумное совпадение.       Совпадений не бывает, напомнил он себе. Репортеры, и детективы-репортеры, и детективы-репортеры, верящие в Бога, не верили в совпадения. Не было смысла: даже если сейчас ничего не сходится, позднее все сможет образовать логическую цепочку, а утверждение этого не сделает из тебя плохого репортера, детектива и верующего. Насколько он знал, у него было еще пара дней, возможно, даже часов перед тем, как метель утихнет или убийца найдет себе новую жертву, а ему нужно было доказать невиновность Одетт.       Тинтин вышел из шкафа и закрыл за собой дверь. Он стоял перед ним какое-то время прежде, чем покинуть комнату. Он шел по коридору, когда услышал голоса. Она были тихими, секретничающими. Оба молодыми. Ему потребовался миг, чтобы соотнести их, просто потому что он не ожидал этого. Хазар бормотал:       — Не думаю, что это хорошая идея… — он подошел ближе к двери и даже, похоже, подумывал открыть ее, но не стал; по звукам было похоже, что юноша просто сел на стул, оказавшийся у входа. — Думаю, так надо ради нашей безопасности.       Голос Одетт неожиданно стал тише, и Тинтин не мог разобрать, что она говорит. Он услышал только ответ Хазара:       — Значит, так и поступим.       Наступило долгое молчание, и Тинтин задержал дыхание. Скрипнул стул, когда Хазар поднялся. Он громко вздохнул, и Тинтин почти услышал, как он зарылся пальцами в волосы.       — Поскорей бы все закончилось…

/

      Тинтин почувствовал, что его потряхивает, но безукоризненно подавил это, когда вошел в гостиную. Он передал гостям — кроме Хазара и Одетт, которые, возможно, еще были наверху — что капитан скорее всего выживет, и, как обычно, проследил за выражениями их лиц. Он не заметил ничего подозрительного и взял чашку кофе и газету за пять дней назад, которую успел прочесть уже одиннадцать раз. Он подумал об Одетт.       Она не планировала убийство.       Так ведь?

/

      — Уверена, что это сработает? — спросил Хазар, нервно теребя рубашку. Он посмотрел на свои ладони, холодные и липкие от пота, и обтер их об штанины, стараясь избавиться от влажности. — Ты не думаешь, что…       — Ничего плохого не произойдет, — Одетт пожала плечами. — Не должно. И в любом случае я знаю, что это поможет. Как бы то ни было, пора завтракать.

/

      Тинтин и Одетт были внизу. Они пили кофе, раз чай закончился. Фриха и Вогеля нигде не было видно. Было десять часов утра, но темень стояла, как ночью. Для Одетт это было еще одним напоминанием, что ее сон не был правдой.       Часть ее — большая часть — хотела, чтобы она посмотрела. Чтобы увидела его лицо. Это бы помогло ей вспомнить, кем он был. Но мозг отказывался, прятался в себе, как черепаха в панцире. Он не хотел, чтобы она вспомнила. Ну, ей придется перебороть это. Она вспомнит. Она должна.       Одетт прикрыла глаза и вспомнила тот день. День на мосту. Почему она была там? Почему Серж был там? Что они пытались сделать? Но вместо этого она могла лишь вспомнить свой суд.       Виновна.       Виновна.       Виновна!       И тут раздался крик.       Откуда-то сверху. Животный крик. Испуганный. Самый душераздирающий вопль из всех, что Одетт когда-либо слышала. Тинтин подскочил со стула; кофе из его чашки вылился на пол. Его глаза были безумны; он сжимал ручки стула.       — Вы это слышали? — выдохнул он, медленно поднимаясь. — Откуда это доносилось?       Они долгое время смотрели друг на друга.       — Пойдемте, — сказала Одетт. В ее голосе слышался страх, но она смогла сдержать дрожь.       Он кивнул, и она выбежали через дверь в фойе. Значит, это не Одетт, почти победоносно подумал Тинтин. Если кого-то ранят, мы знаем, что это не Одетт. По какой-то причине, они оба подумали об одном и том же. Хазар. Они взбежали по лестнице, топая по мраморным ступеням так же быстро, как случали их сердца.       Дверь в спальню была не заперта. Ни следа Вогеля или Фриха. Почему-то они замерли перед дверью — не знали, почему. Не то, чтобы они боялись. Но, может, они не хотели видеть то, что предполагали. Они хотели думать, хотя бы в последний миг, что с Вогтом и стариком произошел несчастный случай. Русская рулетка и сердечный приступ. Больше ничего.       Но это было не так. Они видели слишком много, чтобы поверить в это.       Стерев тонкую струйку пота со лба, Тинтин кивнул Одетт. Они оба вместе открыли дверь спальни. И когда они открыли, первым, что они увидели, был Хазар — растянувшийся на кровати, с кровью, стекающей с губ, и с ножом в центре груди.