mimosa.

Где-то под небом кто-то играет на пианино. Юки не нравится перспектива жить около вечности, но и просуществовать какое-то отведенное для него время он тоже не хочет. Он хочет, чтобы все ягоды боярышника засохли, чтобы французский стал более реальным для него. Юки хочет тепла, заботы, заправленной безграничной любовью к какао и плюшевым игрушкам. Такой ребенок, кажется, а внутри даже птицы умирают, даже люди не смотрят, даже имя забывается в пучине бессмысленной боли, и самобичевание кажется не такой уж и плохой затеей. Его рваные взгляды и бездушны, словно лед, и полыхающие, словно огонь. Юки не понимает прозу, как бы он ни старался. В небе все еще звучит тот странный звон, хочется умереть, но на кого он тогда оставит этого глупого Бога, с такими глупыми голубыми глазами, глупой улыбкой. Глупый Бог, влюбивший в себя ягоды боярышника, качающиеся на ветру. И их сад завянет, в конце то концов, свет клином не на них сошелся. Хиери, может, немножко красивая, как весенняя сакура у реки. Но сакуры вянут с приходом сильных истощенно-испепеляющих морозов, а боярышник продолжает согревать сердца бедным снежинкам, что падают на ягодки, покрывая их тонкой коркой. Они убиваю это растение, и вскоре оно засыхает. Юки кажется, что его океан в легких высох, а их с Ято сад завял, ведь Бог лучше будет заботиться о сакуре, чем находиться на расстоянии двух клавиш пианино от боярышника. Такая ужасная ягода. Где-то под небом кто-то все еще играет на пианино и думает, может, боярышнику тоже суждено найти свою птицу. Юки хочет научится играть на пианино, но у него маленькие детские пальчики, не такие, как у Ято. У Бога они длинные, костлявые, но какие-то по-особенному изящные и красивые. И, может, немного привлекательные. Но лишь немного. И только для Юкине. И только не вслух. Дождь, на самом деле, может лить столько, сколько ему вздумается. Юки и Ято спят сегодня у Хиери дома, так что не так страшно, если начнется сильный ливень или гроза. Мимозы Ято и так бы прикрыл своей душой, а под покрывалом из нежных кубов дыма найдет место и для боярышника, и для сакуры. Ято добрый, он всех защитит. Но трепетнее всего, в любом случае, отнесется к сакуре. К ее нежным, легким и приятным цветкам. К тонким веткам, изящным листкам, и да… Боярышник подождет, намокнет, сгниет, но подождет. Юки всегда ждет, сколько бы он уже не ждал, если надо, подождет еще немного. Ято вернется и к нему тоже, и его укроет и приласкает. Юки подождет. Где-то под небом кто-то перестал играть, боярышник никогда не найдет себе птицу. Ему суждено просто ждать. Всегда просто ждать. — Кофуку? — Юки сидит на небольшой подушке, потирая холодные ладони друг о друга. — Да~? — Богиня кружится по комнате с чашкой чая в руках, разливая половину на пол. — Ты не видела Ято? — шинки вглядывается в свой чай и плавающие на его поверхности листочки мяты. Кофуку похожа на мяту. — Нет, но он вот-вот должен вернуться. Скоро кушать же. — А куда он уходил? — мальчик поднимает голову и смотрит на Богиню. Она остановилась посреди комнаты, крепко сжимая, а после разжимая кружку пальчиками. — К Хиерин, кажется… — она становится серьезной буквально на секунду. Она так похожа на мяту, лилии и на цветы миндаля. — А тебе он зачем~? — Да так, — Юки отмалчивается и отводит взгляд. Опять. Он так боится столкнуться с взглядом Кофуку. Иногда он такой тяжелый, не похожий на саму девушку, что является такой легкой и слегка не в себе. Где-то под небом поют птицы. Где-то на земле сакура цветет красивее боярышника. — Пожалуйста? — Ох, кто-нибудь, законспектируйте это! Юкине просит у Великого Бога что-то! Мое сердце плавится! — щеки Ято непреклонно краснеют, и да, он думает, что это из-за пары банок пива, из-за жары, из-за всего и сразу. Но не из-за Юки. В конце концов мимозам не нравится боярышник. Ни за что. Никогда не нравился. — Заткнись! Я передумал! Мне не нужна твоя помощь! — шинки отворачивается. Наверное, он слишком ранимый и его сад в сердце не такой уж красивый, раз Ято издевается над ним. Просто Юки правда очень ранимый и нежный, и, может, боярышник совсем не его ягода. И, может, его душа заросла кливиями, розами и тюльпанами. Может быть. — Юкине, медленнее, легче, — Ято хрустит пальцами, трет шею и выращивает мимозы в сердце, просто так. Юки смотрит в потолок, тупит взгляд, удерживая его в определенной точке и мечтает об одном, лишь бы не заплакать. Его пальцы дрожат на клавишах, и он дошел до своего пика. Дальше нельзя, дальше больно. Дальше нельзя. Он глядит в одну точку и боится шелохнуться, ведь тогда мимозы в саду завянут, Ято будет больно. Руки дрожат, сердце дрожит, слезы стоят в детских глазах и хочется, чтобы птицы летели мимо. Где носит его стойкость. Наверное, Юки потерял ее в саду мимоз. — Я не могу, — шинки не опускает головы, смотрит только вверх, ведь так, как правило, труднее заплакать. Но его глаза застилает пелена, океан трудно сдерживать и иногда он выплескивается наружу солеными слезами. И никто не говорил, что Юкине является каким-то исключением. В конце то концов, свет клином не на нем сошелся. — Попробуй представить кого-то дорогого. Не барабань так сильно по клавишам, а просто представь кого-то любимого или просто дорогого сердцу. Ты же не будешь бить его изо всех сил. Касаясь его, ты, скорее всего, будешь нежен, как никогда раньше, — большие ладони Бога накрывают руки мальчика, пальцы слегка давят на чужие. Юки хочет представить Хиери, закрывает глаза. Темно. Никого. — Ты не стараешься даже, Юкине, — Ято нажимает своими пальцами на пальцы шинки, а те в свою очередь жмут на клавиши, и из-под них льется мелодия. Юки все еще держит глаза закрытыми. Хиери. Хиери. Хиери. Хиери. Ято. — Черт! — вскрикивает мальчик, резко вскакивая с места. Он зарос шиповником, боярышником и чертополохом. Мимозы не могут любить такое. Мимозы любят сакуру, мяту и розы. Юки не такой. Он колючий, одинокий и некрасивый. И у него ничего не получается. И он, черт, плачет. Так много. Он делает своему Богу больно каждую минуту, и разве он заслуживает быть тюльпаном? Пальцы Бога падают на клавиши, создавая режущий слух звук. Он встает вслед за Секки и обнимает его со спины, легко касаясь губами макушки. — Ты что делаешь, извращенец? — Юки утирает слезы, что почти вылились горьким дождем из глаз. Его сад вянет, но Ято улыбается, и Юки очень сильно хочет его поцеловать. Хотя бы просто дотронуться. Просто почувствовать необходимое тепло. И что на него нашло? Ведь Ято такой глупый Бог, так запустил свой сад, что сам запутался, что ему нужно. — Я просто не хотел, чтобы ты заплакал, — спокойно говорит парень. — У тебя было такое лицо, будто ты собирался разреветься, — шепчет Ято в макушку шинки. Голубые глаза Бога мягко смотрят на Юки, пока тот выпутывается из цепких объятий. Хиери. Хиери. Хиери. Мне очень дорога Хиери. На глазах вновь слезы, Юкине они раздражают. Хиери. Хиери. Приподнявшись на носочках, Юки потянулся к лицу Ято и оставил легкий поцелуй на его щеке. Где-то под небом мимозам нравятся колючие цветы. Глупые мимозы. Глупый Ято.