And I keep the things you forgot

Баки сидит на сырой холодной земле, прижимая колени к груди. Носки его грязных кед касаются линии, где начинает расти газонная трава. Она пахнет дождём и разочарованием. Небо почти успокоилось и теперь клубится белыми кудряшками, и там наверняка прячется судьба. У Баки – спутанные ветром волосы, которые он то и дело пытается расчесать рукой. Пальцы дрожат, а из-под синеющих ногтей от кончиков пальцев и вверх по тыльной стороне ладони расходятся тонкие фиолетовые линии, что Стиву что нравится целовать, прикасаться губами и проводить по ним носом. По-осеннему мартовский ветер приносит к ушам Баки слова, полушёпотом произнесённые Стивом: – Почему ты пришёл? Барнс поднимает голову и, как безумный, смотрит на Стива, на его едва приподнятые уголки губ. Он будто совсем не удивлён его приходом. Зачем же тогда спрашивает? – Хотел узнать, щуришься ли ты во время улыбки так же или как-нибудь иначе. Стив непроизвольно улыбается, и у глаз появляются до боли знакомые морщинки. Баки сдавленно выдыхает и не может отвести глаз, не может отвернуться или уйти. Он видит, что Стив подходит к нему, обвивает руками, кажется, по-обычному крепко. Баки моргает редко и быстро, не веря. Не чувствуя. Руки Стива холодны и невесомы, и сквозь них до костей проникает ветер и влага. – Стив... Стиви... – Хрипло выдавливает откуда-то из груди Барнс, – Стиви... Он краем глаза замечает, как тот снова щурится, но щекой не чувствует его изогнувшихся губ. Черви будто изжевали, избороздили вдоль и поперёк его разум, оставив после себя раскрошенные остатки. Теперь его мысли – не ценнее мелких камешков, подпрыгивающих под ногами, когда идёшь куда-то. Баки всегда пинает их, чтобы отлетели подальше. То же сейчас хочется сделать и с мозгом. – Стиви, прости меня. Глаза у Баки расширены, зрачки будто мелко дрожат и не находят себе цели. Как в тот раз, когда в ванной по бледной коже бежали холодно-багровые струйки. И колени трясутся в точности, как тогда. Барнс вдруг замечает, что его всего лихорадит. Стива почти наверное это раздражает. – Стив, не обнимай меня, видишь, какой я идиот... Солнечным лучом, коснувшимся мочки уха, ласково доносится: – Не глупи. Ты ничего не помнил. Миссия. Солнце и правда начинает разгонять ещё хныкающие облака. Порыв ветра качает ближайшее дерево, и лицо Баки оказывается осыпано блестящими капельками. Стив отстраняется и гладит взглядом щёки, скулы, губы, лоб Баки. Тот со рваным вздохом опускает веки и, пару секунд стараясь успокоиться, вновь открывает глаза. Стива нет. Баки словно ножом полоснули по лицу, неожиданно врезали под дых, прострелили висок, вырвали разом все конечности. Он снова забыл. Он снова пришёл сюда и пил, застужая лёгкие могильной землёй. Мимолётом в голове: "Эта чёртова трава и растёт-то только моими слезами". В сотый раз шепчет: – Я не хотел, Стиви. В тысячный раз проговаривает: – Не знал, не знал, не вспомнил... В миллионный раз надрывает глотку: – Стив, пожалуйста!.. Ему хочется выблевать свои лёгкие, позволившие ему жить, когда Стив умер. Хочется ногтями разорвать грудь и вырвать сердце, которое бьётся не в унисон со стивовым. Хочется прокусить зубами руки, чтобы горячая, не такая, как у Стива, кровь вытекла полностью. Хочется забиться головой о надгробный камень, чтобы размозжить этот мозг, не узнавший того, кто прежде и теперь – вместо целого мира. Хочется к нему.