Кэн

      Кэн... Кэн... Неясные отзвуки – будто ветер нашёптывал его имя. Сумерки сгустились над неспящим Токио, но на крыше офиса СиСиДжи город напоминал о себе лишь бесконечным океаном искусственного света, уходящим далеко за горизонты, отражавшимся в желтеющих в ответ облаках. Шум машин, вой сирен, голоса людей, музыка «весёлых кварталов» – все эти звуки не достигали вершины небоскрёба. Здесь властвовала ночь. Хайсе почти осязал её. Казалось, он стоял на краю обрыва, а призрачная пучина огней под ногами безмолвно манила его, используя все своё холодное очарование. Густой воздух обдавал прохладой, возбуждая его нечеловечески чувствительные рецепторы. «Кто раньше владел этим телом? Что он чувствовал?» – Хайсе казалось, что кожа, подобно тончайшему шёлку, пропускала холод глубоко внутрь, что сама его душа сжималась от неуёмной дрожи. – «А была ли у него душа?..»       Кэн... Кэн... — Кэн... Кэн. Кэ-э-эн! – сорвался на крик Хайсе. Горечь и зависть захлестнули его: не в силах противостоять им, он до боли сжал руками плечи. Кто? Кто раньше касался его? Чьё тепло хранит эта кожа? Мать. Верный друг. Любимая. Сасаки Хайсе не имел ничего. Лишь это тело. Чужое тело – завещание того, кто живёт в его ночных кошмарах. «Монстр,» – беззвучно выговаривали его губы. – «Ты убийца: убивал тех, кто был важен дорогим мне людям! Твой путь алеет от их крови! Чья плоть утоляла твой зверский голод? Скольких невинных людей ты сожрал?!» Хайсе жгло глаза от подступающих слез. Горячая боль била в виски. Колени подкосились, уступив тупому бессилию изнемогающего тела. Хайсе зажимал уши, безуспешно пытаясь избавиться от вездесущих голосов, непрестанно нашептывающих изо дня в день...       Кэн! Кэн! Кэн! Все отчетливее он слышал скрип острых клыков, не понимая, что скрипели его собственные, сжатые с чудовищной силой зубы. «Откуда этот страх? Ты боишься? Почему я так боюсь?» – Хайсе метался от мысли к мысли, пытаясь одолеть себя.       Одолеть его. — Я не проиграю тебе! – дикий крик пронзил безмолвную тишину. Хайсе широко распахнул глаза, вырываясь из когтей своего кошмара.       Нет! У него захватило дыхание: Хайсе стоял на берегу, бесконечно черном, настолько, что казалось, будто само «ничто» стало за его основу. А впереди бесшумно покачивалась гладь океана света. Его волны нежно омывали прибрежную тьму, оставляя после себя легкое сияние, подобно звёздам на зимнем небосводе. Шепот в голове исчез: безмятежная тишина заполняла пространство. — Хайсе, – раздался совсем рядом тихий детский голосок. И только тогда Сасаки понял, что находился там не один. Рядом с ним, обратив свой взгляд к океану, стоял мальчик. Он был похож на лунный свет – чистый и прекрасный, но такой холодный, отрешенный. — Канеки Кэн? – шёпотом произнёс Хайсе. Мальчик отрицательно покачал головой. Подняв голову, он посмотрел Сасаки в глаза и молча коснулся своей ладошкой его руки. И в тот момент тьма, заполнявшая страдающую душу, на мгновение отступила, высвободив невероятное, неудержимое, доселе незнакомое чувство. Радость и горе, отчаяние и надежда, боль и страсть слились в едином порыве: словно безликий бутон внутри него в одночасье стал цветком, обворожительно прекрасным в своей пышности и хрупкости. — Это, – сказал мальчик, вновь направляя взор к свету. – Это Канеки Кэн, Хайсе. Кэн. Рука потянулась к груди, туда, где билось сердце, которое дало Хайсе жизнь. Он все ещё ощущал легкое покалывание внутри, но боль уже не терзала его. Хайсе закрыл глаза, растворяясь в желанном, безмятежном покое. «Ты и я. Мы слишком долго взращивали в себе чужую тьму, Канеки Кэн».