Беги. Драбблы

      О том, что у Хёсана проблемы с законом, Сокджин узнает от Намджуна. Лидер Бантан подходит к старшему одним не шибко приятным утром и говорит с настораживающим сожалением в глазах:       — Кидо поймали на марихуане. Я подумал, что должен сказать тебе. — От последнего предложения как-то по-особому херово.       Они не общались несколько месяцев: у Джина тупо не было времени узнать, как он. Они договорились остаться друзьями, да и расставание не было болезненным, но после того, как их недороману пришел конец, Сокджин почти физически чувствовал невидимую стену, выросшую между ними. Ким пытается скинуть вину за это отдаление на Хончоля и всю их команду, на адовое расписание и вообще работу, но Чонгук прижимается к его боку теплым комочком, тянется за утренним поцелуем, и Джин перестает отрицать. Он виноват сам. Сам виноват в том, что последнее сообщение в Какао он отправил на день рождения; что звонил последний раз где-то осенью, а видел — летом; что о марихуане узнал из интернета, а об аресте — от Намджуна. И наконец, в их разрыве виноват тоже он. Он и его дурацкое желание завладеть кем-то, стать ближе. Ближе, чем лучшие друзья. Ближе, чем старший хён.       Чонгук дуется и требует внимания, а мысли Сокджина где-то далеко, на улицах Лондона, Нью-Йорка и Парижа с ощущением холодных пальцев на запястье и сигаретным дымом в волосах. Хёсан смеется, и этот смех совсем не похож на смех Чонгука; Хёсан улыбается, и эта улыбка совсем другая. Чонгук, хоть убейся, все равно младше, и от этого никуда не деться, как бы глупо ни вел себя Джин в общаге и как бы собственнически ни смотрел на него ночами Чон. Хёсан его одногодка и его вторая половина в том самом значении, его родственная душа. Сокджин стонет про себя, а потом долго и мокро целует своего парня (чиминово «фу!» звучит в ушах вместе со смехом Хосока), а потом идет делать завтрак. Сокджин — мудак, и теперь он это знает.       Днем, в перерыве между практикой, Джин набирается смелости, чтобы послать Хёсану сообщение; и с наступлением темноты («Как романтично», усмехается Юнги), берет у менеджера машину. Он думает о том, как Кидо сядет на пассажирское и тишину будет ломать только шорох их дыхания, а потом они одновременно, не сговариваясь, как это было всегда, в один голос скажут что-то вроде: «Я хотел…». Они замолчат так же одновременно, и, как это было всегда, рассмеются как по команде, ломая эту проклятую стену, что Джин воздвиг своей новой влюбленностью. Он думает, что сказать, пока едет по ночному Сеулу, но все вылетает из головы, едва фары выхватывают из темноты сгорбившуюся фигуру. Хёсан втаптывает в грязь только начатую сигарету, и у Сокджина перехватывает дыхание: он вылетает из машины, чтобы обнять друга; Хёсан перестает дышать, а потом тихонько смеется.       — Отпусти, здесь холодно. Идем в машину, — наконец говорит Кидо, когда «приветственное» объятие слишком затягивается. Сокджин швыркает носом и послушно отстраняется. — Ты плачешь, что ли?       Джин сам не ожидал, что вот так вот расплачется, видя его впервые за такой долгий промежуток времени, но слезы, которые Хёсан принимается размазывать по его щекам, начали литься сами, когда тот сомкнул свои руки на его спине. Он бесконечно рад ощущать холодные ладони на своем лице, которое внезапно начинает гореть, и бесконечно счастлив просто молчать в темной машине, прислушиваясь к чужому дыханию.       Хончоль стучит в боковое стекло двумя часами позже, пугая их обоих, и Сокджин думает, что во всем виноват именно он. Хончоль, и никто больше.