Never

Наверное, так с каждым, кто как-то соприкасается с Доктором. Наша жизнь рушится, даже если мы хоть немного знаем его, видели его. Потому что Доктор стоит этого. Это великое проклятие и великое благословление. Каждый, кто хоть немного прикасается к его жизни, потеряет его. И, наверное, это убьет каждого.

ТАРДИС дрейфует в открытом космосе, в какой-то абсолютно неизвестной никому … дцатой параллельной Вселенной. По нормальному человеческому времени должно быть уже где-то около полуночи. Я сижу на кухне за столом, склонившись над томиком Ахматовой. Рядом лежит сборник Зинаиды Гиппиус, Мандельштам, Бродский, том Куприна. Да, рядом с Доктором я, наверное, не нуждаюсь ни в каких диссертациях и исследовательских, но, все же, когда это прекратится, мне придется куда-то поступать, да и что скрывать, я люблю литературу. И запрещаю себе думать о том, что когда-нибудь это закончится. Доктора я слышу еще за несколько минут до того, как он приближается к кухне. От него всегда идет грохот и разрушения как от бешеного жирафа в лавке китайцев, продающих фарфор. Вскоре я вижу его на пороге, улыбающегося, как всегда, ослепительнее сверхновой.  — Привет, а я тут улучшил стабилизаторы, теперь мы сможем меньше напрягать ТАРДИС и она быстрее будет восстанавливаться, это просто отлично!.. — тараторит он, кружа по небольшой комнатушке, потом резко останавливается и смотрит на меня с тревогой:  — Это же отлично, да? Я тихо смеюсь.  — Конечно, здорово. Ведь не грех нашей старушке немного отдохнуть, — он сияет, как начищенный самовар. — Доктор, только не пытайся объяснять мне что-то из курса физики, я же гуманитарий просто до мозга костей, — поднимаю несчастную Ахматову обложкой к Доктору. — Кстати, ты опять не отжал тормоза.  — И что? — он на секунду застывает.  — ТАРДИС выкинула в вакуум твой ящик с обувью, — я флегматично перелистываю страницу, пока он несется в консольную с воплями:ТАРДИИИС! Ну будь умницей! Верни мне мой яяяяящик! Он приходит уже через полчаса, снова веселый, а я с улыбкой снимаю с плиты вскипевший чайник и разливаю чай по красивым кружкам, немного разномастным, но все равно таким красивым. Он снова мечется по кухоньке и рассказывает что-то про черные дыры. Я лишь смеюсь, раскладывая по тарелочкам печенье, которые пекла сама. Мне так приятно слышать его болтовню, пусть я в ней не понимаю ничерта. Он перебивает себя на полуслове, снимает пиджак, оставаясь в рубашке с закатанными рукавами, расстегивает бабочку и верхнюю пуговицу. Садится за стол и снова разговариваем, я читаю ему стихи, не только Ахматовой, Надсона, Гиппиус и Бродского. Это мои стихи тоже.

«не могу — говорит, — один, с этой болью немой внутри. не хочу быть себе господином и считать без конца сентябри. затянув пояса потуже, прожигая нелепо дни. я сегодня тобой простужен. я сегодня тобой нелюбим». «не могу — говорит, — устал. и кровать велика мне слишком никогда ни о ком не скучал, по тебе только как мальчишка. вчера ночь напролет курил, уже сложно дышать от смол я сегодня тебе не мил. я сегодня — угрюм и зол». «не могу — говорит упрямо, — нет предела моей тоске. остаешься, как прежде, самой — где бы нѝ была ты и с кем, сколько б ты ни объехала стран, в чьих бы комнатах ни спала. я сегодня немного пьян. я сегодня — лишен тепла». кладу руки на плечи усталые, отпуская им все грехи. потому что к чертям все старое, потому что остался любим. он, ложась у моих колен, шепчет, нежностью пораженный: «я сегодня благословен. я сегодня — тобой прощен»

Наверное, он вряд ли поймет, что это стихи/стихии — ему. Он слушает, с грустью в больших зелено-серых мудрых глазах, серьезный и спокойный. В ответ он глубоко вздыхает и начинает цитировать снова — еще и еще, пока я не утопаю в этих стихах, которые он дарит мне, и пока не понимаю, что не хочу спасаться из этих волн. Потом он снова становится собой и, размахивая руками, как долговязая марионетка, рассказывает что-то о турбулентности и гравитации на какой-то Сину-256, а я, подперев голову рукой, тихонько смеюсь, а потом он выходит из кухоньки, не переставая рассуждать. Разговаривает с ТАРДИС, или сам собой, не знаю. Около двух ночи я закрываю книгу и выхожу в консольную. Он спит в кресле, откинувшись на спинку и слегка приоткрыв рот. Родной. Одинокий. Юный. Я подхожу к нему и ласково провожу по растрепанным русым вихрам — длиннее, чем нужно, пора подстричь. Улыбаюсь задумчиво. Расстегиваю рубашку, осторожно снимаю ее. Приношу из спальни плед и укрываю его.  — Спокойной ночи, — шепчу нежно и целую в лоб. Но он притягивает меня к себе во сне и прижимает крепко-крепко. Я так и ночую — на ручке кресла, в его обьятиях, перебирая русые пряди, мягкие и пушистые, любуясь его лицом. Он спит спокойно, чуть улыбаясь. А я знаю, что это кончится. Знаю, что буду мертва без него. И ласково улыбаюсь в ответ.