Безумная игра

      Канеки после боя с Косаткой еле переставляет ноги, полностью обессиленный, искалеченный, крепко сжимает плечо, возможно, верного ему Цукиямы, который в данный момент является единственной опорой. Он наотрез отказывается, чтобы тот взял его на руки — не позволит видеть себя столь немощным.       — В убежище, — коротко бросает Канеки и морщится от боли, тщательно скрывая своё беспомощное состояние.       — Нет, там может быть небезопасно, — серьезно говорит Цукияма, но смотрит вперед. — В мой особняк, слуги быстро поставят тебя на ноги, это же тебе важнее, Канеки-кун?       Канеки спотыкается о мертвого следователя, Цукияма ловко обнимает его за талию, не давая упасть. Канеки фыркает, после того как чувствует мимолетные процарапывания на своей оголённой спине, и делает попытку вырваться, но держат его крепко.       — Всё хорошо, — Цукияма искоса скользит по нему задумчивым взглядом и сдерживает торжествующую улыбку. Канеки понимает, что сейчас не лучшее время, чтобы высказываться по поводу своего не очень хорошего отношения к нему. В таком состоянии самостоятельно он вряд ли сможет передвигаться и просто свалится в подворотне, где его найдут Аогири и, несомненно, прикончат. Наедине он чувствует себя немного неуютно, хоть Цукияма уже больше полугода постоянно находится около него и исполняет все его поручения, иногда и роль телохранителя, как сейчас.       Он доверяет ему в какой-то мере, но знает — он должен быть холодным и расчетливым, а рядом с Цукиямой он будто бы возвращается в прошлое и становится тем неуклюжим официантом, которым можно вертеть по своему усмотрению. Он заикается, волнуется, теряется в своей нерешительности, но пытается оставить это под маской непоколебимости, но Цукияма — единственный, кто смотрит в него, а не на него. Если бы только он сам знал, почему он всё равно не может отказать услужливому Цукияме постоянно ходить за ним по пятам, находиться рядом, позволять дотрагиваться до себя.       Канеки кивает и отчаянно пытается оставаться в сознании, но потеря крови, изнеможение, голод, раны делают своё дело, и он отключается, обессиленно повисая на довольном Цукияме. Это же его Канеки. Сейчас он полностью его. Только его.       — Как тебе плохо! — наигранно восклицает Цукияма. — Но я о тебе позабочусь. Обязательно!       Открыв глаза, Канеки быстро оглядывает комнату, выискивая врагов, но в помещении никого больше нет. Делает вывод по европейскому стилю обстановки, что они всё-таки удачно добрались до дома Цукиямы, но хозяина особняка рядом нет, и расхваленных им слуг тоже.       Раненый Канеки лежит на диване в порванном боевом костюме, на теле глубокая рана в районе живота, вдобавок ко всему сломанная рука и множество мелких ран. Они регенерируют, но слишком медленно, голова кружится, во рту сухость, кровь медленно стекает из ран, пачкает диван и светлый мраморный пол. Он заворожённо смотрит на багровые струйки, которые при слабом освещении выглядят черными, и облизывает пересохшие губы. Он трясет головой, выкидывая из неё мерзкие мысли о вкусе своей же крови. Ему нужно отвлечься до момента, пока Цукияма не придет к нему, а он точно придёт. Точно. Обязательно. Несомненно.       Внимание Канеки привлекает книга на чайном столике перед диваном, он берет её в руки и стирает с обложки пыль. В темном коридоре слышатся тихие приближающиеся шаги, они гулко разносятся по огромному зданию.       — Канеки-кун, ты уже очнулся, как быстро! — Цукияма облокачивается на дверной проем и отпивает терпко пахнущий напиток из фарфоровой чашки.       Канеки медлит с ответом: ему кажется, что что-то не так с домом, да и с самим Цукиямой. С ним всегда было «что-то не так», но сегодня всё стало ещё хуже. Он продолжает лживо и приторно улыбаться, но не так, как раньше, — игриво, завлекающе, чуть пошло, — а именно так, как и при бойне в церкви, как при их первой встрече. Его глаза хищно блестят, словно он уже готов разорвать свою добычу, а ноздри жадно втягивают застоявшийся воздух, пропитанный пылью и кровью полугуля. Сегодня он его съест. Точно.       Канеки понимает: в доме тихо, слишком тихо, очень тихо, словно они тут только вдвоем. Он хочет посмотреть в окно, но оно плотно задёрнуто грязными шторами. Внутрь холодными лезвиями по коже пробираются нотки подозрения к Цукияме, которые раньше он тщательно скрывал.       — Что такое, Канеки-кун? — он нагло издевается: при виде немного растерянного Канеки он чувствует, что всё идет по плану. — Кого-то ищешь?       Он поднимает глаза на наглого Цукияму: он скривил тонкие губы в надменной сладкой улыбке, в лиловых глазах торжество, волосы вновь идеально уложены, а на светлой рубашке множество кровавых потеков. В голове Канеки щёлкает, и всё становится на свои места. Это не дом Цукиямы, это — ловушка для него. Всё сходится: пыль на книгах и воздухе, отсутствие слуг и Цукияма в грязной одежде, который точно бы переоделся, если бы имел возможность.       — Почему мы тут? — раздраженно спрашивает Канеки и нервно скребет черными ногтями кожаное покрытие дивана.       — Тебе не нравится личный особняк? — Цукияма немного обиженно смотрит на него. — А мне нравится. Жаль только, редко бываю тут.       — Почему мы тут? — уже со злобой повторяет Канеки и сжимает кулаки.       — Потому что я так решил, — Цукияма серьезен, слишком серьезен, чтобы это было нормально. От него веет желанием, голодом, жаждой.       — Вы же хотели помочь… — Канеки осознает, что всё плохо. Мало того, что они наедине, но и Шу подозрительно ведет себя.       — Excusons sincèrement*! — он склоняет голову, показывая, что искренне просит прощения. — Да, хотел.       — Но? — Канеки заставляет себя взять себя в руки, вновь напустить на лицо лживую маску спокойствия.       — Но это ты виноват! — Цукияма кидает чашку в угол комнаты и взволнованно взмахивает руками. — Ты и только ты, мой Dolce* Канеки-кун!       Канеки ёжится от столь громкого признания поехавшего, по его мнению, гуля. Он пугает своими расчетливостью, решительностью и безумием.       — Ты и твоя соблазнительная кровь! Она сводит с ума! Я искренне хотел тебе помочь, но её запах! Он délicieux*! Я на несколько секунд ощутил твой бесподобный вкус! Я не могу оставить это просто так, — он облизывает губы и закатывает глаза. — Это всё ты! Ты и только ты! Ты виноват…       — Ублюдок… — только может выговорить Канеки — он слишком поздно понял, как сильно вляпался. Он ослаблен, ранен, шансов справиться с сумасшедшим Цукиямой у него ничтожно мало, и с каждым его словом становится всё страшнее и хуже, остатки адекватности исчезают на глазах, а шансы быть съеденным растут один за другим. Цукияма пустит его на потроха, разрежет на части, а то, что не сможет съесть, оставит в своем холодильнике навечно.       — …ждал этого момента. Хотел этого. Я хотел тебя! Полностью, всего! Именно Je voulais*! — страстно продолжал Цукияма.       — Что тебе надо? — резко прерывает Канеки.       — Поиграем? — он кровожадно ухмыляется, а в глазах полыхает безумное пламя.       — Шутите? — шипит в ответ.       — Выиграешь — отведу тебя домой в целости. Проиграешь — ты мой.       — Нет, — категорично мотает головой Канеки.       Игры с Цукиямой не могут довести ни до чего хорошего, видно, что Гурман не отступит. Найти компромисс с Цукиямой невозможно: он сплошное лукавство и обман. Сколько ты ни старайся — ты проиграешь, даже победив.       — Прости, но тебе придется, — спокойно говорит Цукияма и кивает в подтверждение своих слов. — Выбора нет.       — Ты пожалеешь, — полным ненависти голосом шипит Канеки.       — Не будь таким грозным, Канеки-кун! — шутливо лепечет он и задумчиво закручивает прядь коротких фиолетовых волос. — Это всего лишь игра.       Канеки кусает губы и шлет его далеко и надолго, но выхода нет.       — Что за игра? — через несколько минут тяжелых раздумий спрашивает он.       — Прятки, играем пять минут, как только я тебя найду — игре конец, не найду — победа твоя, — восклицает Цукияма.       — И всё?       — Есть небольшое изменение в правилах. Ты можешь менять своё местоположение в течение одной минуты, то есть двигаться по всей территории дома, но как только твое время заканчивается, ты останавливаешься. Так буду вести себя и я. Но из дома ни ногой. Иначе тебе конец.       — Не очень-то вам будет легко, — слишком самонадеянно говорит Канеки и замолкает. В таком состоянии у Цукиямы намного больше шансов на победу, а его энтузиазм — мощная вещь.       — Но ты должен будешь отвечать мне строкой из считалки, которую я буду говорить. Одна строка — одна минута. — Всё ещё хуже, чем Канеки мог представить. — Я уверен, будет очень интересно!       Цукияма отходит от дверного проема и смиренно кланяется, приложив руку к груди. Из дальней комнаты звучит торжественная французская песня. Очень уж она подходит под момент, будто бы хитрый Цукияма просчитал всё до секунд.       — Зачем вам надо давать мне шанс? — решает уточнить Канеки.       — Может, за время игры я остыну и смогу унять своё желание, — он как-то понимающе улыбается, будто бы хочет ему помочь.       — Хорошо, — Канеки встаёт с постели и осторожно двигается к выходу. Цукияма не шевелится и, не мигая, смотрит на него, за каждым его движением, вздохом, а у Канеки пробегает холодок по телу.       — А может, я лишь сильней пробужу свой голод… — шепотом добавляет Цукияма и заливается торжествующим смехом, который волной прокатывается по пустому дому.       — Чертов Цукияма… — Канеки оставляет на стене, за которую держится, глубокую царапину.       — Минута пошла! Беги! Прячься! Молись, чтобы я тебя не нашел, мой Канеки-кун! — сладко шепчет он, четко выговаривая каждое слово. — Ина-че я те-бя съем!       — Идите вы…        — Пятьдесят девять секунд! — Цукияма игриво подмигивает и скалится в ответ. — Жди меня.       Канеки двигается в соседнюю комнату, пытаясь найти что-то вроде одежды или же полотенца, чтобы перебинтовать раны — с таким сильным запахом укрыться от гуля невозможно. Кровь стекает по ногам, и он оставляет за собой кровавые отпечатки голых ступней, чем выдаёт своё местоположение. В конце концов он находит простыни, которые подходят и в роли бинтов.       — Двадцать один… — слышится голос Цукиямы.       — Быстрее… — говорит себе Канеки, смотрит на три двери перед собой и дергает ручку первой.       Он держится за стену и бесшумно идет в конец комнаты, замирает, судорожно пытаясь найти укромное место, но в ней пусто, ничего, кроме, опять же, двери, словно весь дом — это нескончаемая паутина.       — Кагомэ, кагомэ! — радостно вскрикивает Цукияма и хлопает в ладоши. — Я в предвкушении!       Он идет по багровым следам, после чего находит на полу испачканную простыню, хватает её и радостно улыбается своей находке.       — Ты оставил мне подарок? Friandise*! — он плотно прикладывает ткань к лицу и втягивает воздух, губы рефлекторно открываются, желая вкусить плоти, но он лишь вгрызается зубами в старую простыню. — Спасибо, милый Канеки-кун, но этого недостаточно, — он со злостью швыряет более не нужную игрушку на пол. Он хочет крови, изумительной, живой, теплой, его. Он хочет его живьем.       Канеки двигается ещё медленнее и пытается дышать как можно тише. Ему кажется, что Цукияма слышит его дыхание, видит его через стены, чувствует его запах на расстоянии в километры. Ноги сводит от холода, руки немеют, голова идет кругом, раны ноют, но сдаваться обезумевшему гулю он не собирается. Цукияма идет вдоль комнаты и останавливается ровно напротив Канеки.       — Слово «кагомэ» имеет много значений, но для нас оно значит «ограждать». Верно, Dolce Канеки-кун? — он щелкает по стене ровно напротив лица Кена, и Канеки начинает трястись от страха. Сквозь стену он чувствует его взгляд, который потрошит его заживо, выискивая в его теле самый вкусный орган. — Через тридцать секунд ты должен ответить мне.       На счастье Канеки, Шу уходит. Канеки полностью уверен в том, что Цукияма просто издевается.       — Птичка в клетке… — он говорит эти слова в коридор и быстро скрывается за очередной дверью.       Он старался, чтобы голос звучал уверенно и громко, но зачем? Он избит и истощён морально. Кто, как не Цукияма, знает об этом лучше всего. Ведь этот гуль выучил всё, что связано с его дорогим Канеки.       Цукияма звонко смеется в ответ на его слова.       — Ох, как же метко прозвучала эта фраза! — он вновь смеётся. — Сегодня ты та самая птица в клетке!       Канеки вновь стал тем наивным мальчиком, которым был при их первой встрече. Цукияма его сделал уже второй раз. Кен повелся на рассказы про дружбу, и только он доверился ему, как Шу показал истинного себя. Того «себя», которым он был всегда, кровожадным, жестоким, бесчеловечным, безумным. Кен хрустит пальцами, пытаясь задавить злость, но не получается. Он злится больше всего на себя — идиота, который не замечал пожирающего взгляда гуля.       — Когда же ты выйдешь? — звучит голос Цукиямы.       Канеки бежит по дому, словно по лабиринту, а отовсюду слышится высокомерный голос с нескрываемыми нотками возбуждения:       — Три… два… один… — Цукияма, кружась, движется по комнате, вынюхивая в воздухе свой наркотик. — Говори, птичка…       — На исходе рассвета, — его голос кажется сдавленным, чуть хриплым, противным и немощным. Он прижимается к стене и пытается отдышаться после быстрой ходьбы, которая ему сейчас плохо даётся.       — Скоро, скоро, скоро! Очень скоро я вкушу тебя! — выкрикивает Цукияма. — До нашего рассвета уже чуть-чуть! Цапля и черепаха поскользнулись, — говорит он. — Кстати, знаешь, что это значит?       Кен замирает, но отвечать он не собирается. Он уже не понимает, где он, что с ним. Он лишь знает, что сейчас Цукияма смертоносен.       — Это значит — глобальные изменения, — он вновь хлопает в ладоши от радости. — Опять подходит под наш случай.       Канеки оказывается на кухне, помещении длиной в десяток метров, а в конце дверь.       — Десять… девять… — шаги Цукиямы утихают.       Канеки бежит к выходу и дергает за ручку, но она закрыта. Он разворачивается и как можно быстрей двигается обратно в коридор.       — Три… два… один, — ключ поворачивается в замочной скважине, и дверь за спиной Канеки отворяется. — Говори.       — Кто стоит у меня за спиной? — беспомощно выдавливает из себя Канеки.       Он застывает посреди кухни, сжимая ладони в кулаки и скрипя зубами от безысходности. Он понимает — это конец. Сегодня он станет ужином свихнувшегося Цукиямы.       — Я тебя поймал, cher Канеки-кун! — от переизбытка чувств он опять переходит на французский. Горячее дыхание обжигает щеку Канеки, а крепкие руки сжимают в объятиях, попутно ломая пару ребер. — Ты мой!       Сердце Канеки готово выскочить из груди, пульс стучит в висках, тело бьет крупной дрожью, а руки и ноги будто бы сделаны из ваты.       — Нечестно…       — Запах, вкус, ты! Всё моё! — Цукияма кусает его за щеку, проводит носом вдоль шеи, вдыхая сладкий аромат, и игнорирует его слова. Он тщательно вылизывает оголённую бледную кожу на предплечье и проводит ладонями вдоль бедер, вновь смыкая их на животе.       — Ненавижу вас… — сквозь зубы шипит Канеки. Ему приходится упереться руками в дубовый стол, чтобы не упасть под натиском гуля. Он смотрит в одну точку перед собой и думает о том, чтобы Шу оставил от него хоть что-то, что могло бы регенерировать, но сказать ему о том, что он хочет жить, он не может.       Челюсти Цукиямы смыкаются на его плече, с тихим мерзким звуком зубы разрывают плоть, но он не медлит вырвать мясо, а просто останавливается. Он наслаждается вкусом крови, которая стекает из раны и попадает в рот, тем, как вздрагивает тело Канеки в его руках, и тем, как Канеки тихо вскрикивает от боли. Его вкус вовсе не такой сладкий, как его называет Цукияма. В крови больше горечи, чем сладости, ни один гуль не стал бы есть мясо гуля-каннибала. Кроме Цукиямы.       У Канеки темнеет в глазах, а возбуждённое дыхание у него под ухом пугает ещё больше. Через несколько минут Цукияма всё же ослабляет хватку, но лишь для того, чтобы развернуть его к себе лицом, после чего ловко подхватывает его под бедра и усаживает на стол. Он разводит его ноги и становится вплотную к Канеки, чтобы видеть его перекошенное от страха лицо.       Канеки нервно дергается от близости с маньяком, а ещё его беспокоит их поза. Он часто видел такое в порнофильмах. Пары страстно целовались и нежились в объятиях, после чего называли друг друга тупыми прозвищами и занимались сексом прямо на дубовом столе, который подозрительно напоминал этот.       — Не против побыть моим ужином? — он склоняет голову вбок и улыбается, а Канеки горько усмехается. Сюжет изначально не очень подходит к обстоятельствам, и ждать от хищного гуля чего-то другого не следует. И даже если бы Цукияма сказал бы что-то похожее, то Кен неминуемо разнес бы его тело вдребезги. Цукияма выглядит пугающе: от его губ, на которых держится самая счастливая улыбка в мире, тонкой струйкой стекает слюна, смешанная с темной кровью, и пачкает одежду ещё больше. В глазах небольшая доля удовлетворения: ему безумно нравится происходящее. Он ждал этого.       Канеки закрывает глаза и откидывается назад, чтобы не видеть перед собой это отвратительное зрелище. Он хорошо понимает — Цукиямы устроит из этого шоу двух актеров, имитируя самый жестокий сценарий убийства. Это будет многочасовое мучение и унижение, насквозь пропитанное насмешливой улыбкой, злорадным смехом и пожирающим взглядом.       Цукияма сладко улыбается, и ему есть чему радоваться: перед ним на обеденном столе лежит податливый, немощный Канеки, раны которого медленно истекают алой жидкостью с умопомрачительным запахом.       Он аккуратно рвет ткань его костюма, после чего не спеша срывает его и выкидывает в сторону. Канеки, оставшись в одних обтягивающих плавках, немного раздраженно фыркает, но протестовать у него прав нет, поэтому он постыдно молчит и кусает губы. В доме холодно, стол ледяной, а хищный взгляд смотрит на него, непонятно почему заставляя смущаться. Хотя он понимает, что сейчас нужно больше бояться, чем смущаться своей наготы, но внутри буря недовольства, раздражения и чертово детское смущение, ведь он никогда ни перед кем не раздевался. Канеки отводит глаза в сторону и думает о том, что это ещё только начало, что это, наверное, самое меньшее из того, что сегодня случится с ним.       Цукиямы восхищённо ухмыляется: бледная кожа, на которой ярко пылают красным открытые раны на животе и на шее, легкий румянец на лице, в серых глазах — затаённый страх перед неизвестностью. Ему искренне плевать на смущение Канеки, хотя оно чуть добавляет пряную каплю в море желания. Его возбуждение вызвано лишь изысканным вкусом, не больше, ему всё равно, что перед ним голый Канеки, главное — перед ним его долгожданная жертва. Его немощная добыча, которая почти добровольно стала его ужином.       Цукиямы склонятся на колени и берет его за ступню, кончиком языка проводит по пальцам, отчего Канеки вздрагивает и морщится. Он берет в рот большой палец, очерчивая его языком, и слегка прикусывает. Он ведет себя по-зверски пошло. Канеки пытается вырваться, но напрасно: он мертвой хваткой вцепился в него. Горячий язык скользит по коже, суставам, издевательски нежно, затаенно, но через секунду слышится хруст, и Канеки выгибается от боли и вцепляется в край стола.       Канеки знает — чем меньше будет сопротивляться, тем целее будет. Но сдержаться не получается, Цукияма разбаловал его. Он сравнивает это с пытками Ямори, но тоже не получилось. Ему казалось, что после встречи с одним из лидеров Аогири он не боится боли. Но сейчас он понял — она всегда разная, это зависит от того, кто её причиняет. Оказалось, он боится боли, потому что боится Цукияму.       Цукияма причиняет боль извращенно, от него веет наслаждением от удовлетворения голода столь садистским способом. Но он делает это красиво, если это можно было так назвать. Причинять боль красиво — в этом весь Цукияма.       — Ублюдок… — бормочет Канеки, а его тело дергается от пульсирующей боли.       — Ты будешь говорить так после каждого раза, когда я тебе что-то откушу? — надменно смеется Цукияма и горячей ладонью гладит по прохладной коже на бедре.       Он выглядит более спокойным — его жертва полностью в его власти. В душе и в теле разливается затаенное долгожданное торжество. Он ждал этого момента очень долго! Он жаждал этого! Желал этого с первого дня знакомства с объектом своего воздыхания. И теперь это свершилось.       Канеки не отвечает, а Цукияма скользит языком от ступни к щиколотке, оставляя за собой кровавые разводы от слюны. Он вылизывает каждый сантиметр на своем пути, медленно поднимаясь к колену, второй рукой он гладит Канеки по другой ноге, ногтями расцарапывая тонкую кожу. Вкус Канеки не сладкий — он божественный, неповторимый. Он словно наркотик для него, который необходимо принимать, поглощать.       Канеки царапает деревянное покрытие стола черными ногтями и нервно закусывает губу. Ему плохо, в голове, в теле, прикосновения Шу выводят его из равновесия. В них много пошлости, слишком много для невинного Канеки. Его рвет изнутри от каждого касания. Сейчас он бы больше хотел боли, чем этого. Он не может подобрать верного слова, чтобы описать своё состояние. Единственное, что он знает, — это ненормально. И ещё этот дурацкий стол, такой же, как в том злосчастном фильме.       «Лучше бы он просто меня сожрал», — думает Канеки, но этот Цукияма так не сделает. Он в этом уверен. Цукияма не умеет просто. Он умеет только так — пошло, извращенно, с изыском, размахом, унизительно.       Канеки всхлипывает от боли, но больше от стыда. Тело отвратительно обмякло, а внизу живота образовалась тягость, а член встал и заметно выпирает через плавки. Язык гуля рисует на его коже непонятные узоры подозрительно нежно, а он не может сопротивляться своему телу, которое уже сводит от желания. Он сомневается в том, что хочет сбежать.       «Нравится», — вспыхивают в его голове черные буквы на белом фоне. Он окончательно убеждается — это всё ни капли не похоже на пытки Ямори. Канеки пытается унять это поганое чувство возбуждения и боится момента, когда Цукияма это увидит. Возбудиться от прикосновений сбрендившего гуля-садиста! Он пристыженно сжимается на столе, пытается стать незаметней, но это невозможно.       Цукияма облизывает колено, после чего скользит языком по внутренней части бедра и нежно прикусывает плоть. В его голове вертится только одно слово — «великолепно, великолепно, великолепно!». На ощупь мраморная кожа бархатная, её приятно трогать, гладить, ощущать, а на вкус она лучше. Он ликует, специально растягивает свой ужин, превращая его в бесконечное страдание Канеки и его вечное наслаждение.       Канеки окончательно срывается, его девственное тело реагирует на извращённые действия гуля совсем не так, как следовало. Он дурманит его, пьянит мозг желанием, заставляет возжелать его, захотеть его в правильном смысле этого слова. Он хочет расплакаться и спрятаться куда-то далеко и больше никогда в жизни не видеть этого гуля, который своим существованием портит его невинную душу, вкладывая в неё странные желания.       Канеки нерешительно дотрагивается до волос Цукияма, через секунду он уже с силой давит ему на голову, заставляя вгрызться в кожу. Его одолевают сомнения насчет правильности действий, но он и так всю жизнь живет в сомнениях, так что ничего страшного. Он надеется, что боль снимет возбуждение и вернет всё на свои места. Но Цукияма, как назло, несколько ошарашенный тем, что его только что погладила жертва, решает прерваться.       Цукияма поднимается с колен и становится перед добычей. Смущенный Канеки отводит глаза, его лицо ярко пылает, губы искусаны, а через тонкую ткань торчит возбужденный член. При виде такого Канеки Цукияма понимает — его ужин ушел в другое русло, неправильное, неестественное для их отношений. Это не должно входить в понимание игры жертва-охотник. Сердце бешено забилось, быстро ударяясь о судорожно вздымающуюся грудную клетку, дыхание сразу же сбивается.       Первый раз он видит в нем что-то большее, чем добычу, чем человека, чем Канеки. Он никогда и не думал о невинном Канеки в таком плане, а в голове появляются новые мысли, желания, чувства, словно он стер какой-то порог ограничения межу ними. И теперь он понимает, что хочет ещё чего-то кроме его плоти, точнее, ещё больше путается в том, что больше всего хочет от Канеки. Он понимает, что от его желанного можно получить ещё больше. Хочет его взять.       Канеки скользит взглядом по всей комнате, только бы не встретиться глазами с гулем, и просит небеса о милосердии, чтобы этот кошмар кончился, исчез, растаял вместе с ненормальным Цукиямой и похабными желаниями в его голове.       «Да возьмите меня уже!» — вламывается в голову Канеки четкое желание, а тело тут же начинает гореть от одной только извращенной мысли.       За одну минуту их привычный мир ломается на глазах вместе с и так шаткими отношениями между ними, которые были построены на лжи с первого же дня их знакомства. Сколько они знали друг друга, они только и делали, что врали. Играли в лже-друзей, лже-врагов, лже-охоту. А теперь соврать не получится. Канеки осмеливается взглянуть в глаза объекту своих пошлых желаний.       — Чёрт… чёрт… чёрт… — твердит Цукияма и ошарашенно смотрит на тело перед собой. Оно же молит его о ласке! Как и сам Канеки. Он всем своим видом, телом, взглядом, вздохом просит, чтобы его взяли прямо тут. Точнее, чтобы его взял Цукияма. Только Цукияма.       Если бы они могли соврать и сделать вид, что ничего не было… То они бы это не сделали, потому что затея им нравится. Их мало волнует правильность желаний, в конце концов, они же гули, сами по себе неправильные своим существованием в этом до мерзкого лживо-правильном мире.       — Можно? — с нажимом спрашивает Цукияма, а Канеки смотрит в пылающий взгляд нечеловеческих глаз, который теперь кажется чертовски соблазнительным своим маньячным блеском. Напористый Цукияма теперь точно не упустит своего, хотя на данный момент он сам не знает, чьему именно желанию он повинуется. Но хорошо, что они у них одинаковые.       — Убью, — холодно говорит Канеки, краснеет ещё сильней и облизывает пересохшие губы.       В одном только «убью» Цукияма слышит больше эмоций, чем за всё время их знакомства. Он мало понимает, что происходит с ним и с Канеки, действует на инстинкте, стягивает с него бельё, размазывает пальцами выступившую смазку по головке и трет её, обхватывает член у основания и медленно дрочит. Он возбужденно вздыхает, когда губы Канеки приоткрываются из-за страстного стона, который стирает все рамки приличия.       Если бы Канеки хотел, то давно бы стал тварью, что не имеет сознания, человечности, жалости. Он бы прикончил этого лживого гуля еще давно. Устроил бы пир на одну персону, расчленив его тушку на этом дубовом столе без каких-либо прелюдий и громких фраз.       Если бы он только этого хотел…       Внутри Канеки всё рушится от столь пошлого действия, он никогда не мог даже подумать, что такое может случиться. Но это не мешает ему елозить по столу и подаваться бедрами вперед навстречу руке гуля. До отвращения пошло и страстно стонать, настолько развратно, что Шу поражается, как он мог не замечать этого раньше?! Как он мог не замечать, что в  Канеки столько страсти?!       — Цукияма… — сквозь стон произносит Канеки и тянет руку к его лицу, неловко дотрагивается до его щеки, ещё больше шокируя Цукияму и окончательно смущая себя. Цукияма несколько раз целует руку, после чего начинает тереться об неё, словно котёнок. Канеки выгибается вперед, скулит от вспышки наслаждения в теле и кончает в чужую руку.       — Твой вкус… — задумчиво тянет Цукияма, осматривая свою ладонь, в его глазах горит огонек безумия, смешанного с любопытством. Он слизывает с руки каплю спермы и замирает. — Этот вкус другой… Хочу!       После того, как Цукияма ещё и слизывает кровь с его губ, Канеки понимает, что сам напросился на это. Сам этого захотел, возжелал, попросил, позволил.       — Хочу! — на выдохе говорит Цукияма и расстёгивает ремень, ширинку, высвобождает набухший член и приставляет к анусу, предварительно растерев по нему остатки спермы. Цукияма хочет его в прямом смысле, без отговорок, предлогов и заморочек под названием «ужин». Такого Канеки можно взять, не съесть, не убить — только взять. Это нужно сделать. Необходимо для двоих..       — Нет, — сиплым от волнения голосом говорит Канеки и в противовес своим словам разводит ноги ещё шире. Цукияма придерживает его за талию и медленно входит, с силой вдавливая член в узкое кольцо мышц и насильно раздвигая их. Он с восхищением смотрит на Канеки, который выгибается ему навстречу, в глазах застыли слезы, а на лице гримаса боли. Цукияма возбужденно восклицает, когда его член до боли сжимают внутри, и отмечает про себя, что Канеки всё-таки мазохист.       Канеки кажется, что он забыл, как дышать или даже жить — судорожно хватая ртом воздух, забился всем телом в болезненной агонии. Теплые слезы скатываются по лицу, а перед ним — обезумевший Цукияма. В его глазах желание, как раньше, но теперь он хочет его, не мясо, не запах. Он хочет его тело, а может, и душу.       Цукияма проводит руками по животу, кончиками пальцев дотрагивается до раны, которая всё ещё кровоточит, и силой всовывает туда палец. Канеки выгибается в немом крике, и только через секунду вскрикивает вслух, шипит и грозно смотрит на Цукияму, а Цукияма лукаво улыбается и показательно облизывает окрашенные алым пальцы, и двигает бедрами, растягивая его изнутри. Боль в анусе уходит на задний план по сравнению с пылающей рваной раной, но Шу не дает ему думать о таких мелочах.       Он вылизывает шею, спускается вниз, облизывает ключицу, после чего жадно целует сосок и вновь идет вверх, зализывая собственные следы от укусов и дорожки от слез на его щеках. Его член задевает простату, и Канеки поверженно вскрикивает от невероятного и нового чувства наслаждения и извивается под ним. Темп ускоряется, а обезумевший и дикий взгляд черных глаз заставляют забыть обо всём, кроме удовольствия.       — Безумие… — едва выговаривает Канеки, скрещивая ноги за его спиной, и приподнимается, чтобы он взял его на максимум. Цукияма крепко держит его за бедра, до хруста сжимая их, и, не мигая, смотрит в глаза, отчего Канеки становится жутко, но только на секунду, так как всё остальное время занимает удовольствие от того, как его грубо имеет лже-друг на обеденном столе семьи Цукияма.       Если бы Канеки волновала сейчас боль, он бы, несомненно, возмущенно высказался бы, но его ничего не волнует. Ему всё нравится, даже слишком нравится, в чем он может себе признаться. Если Цукияма захочет причинить такую боль ещё раз, то Канеки, несомненно, согласится. Даже сам попросит.       Цукияма вообще мало знал о сдержанности, а когда перед ним Канеки, который пошло стонет и сексуально выгибается под ним, то он просто забывает о существовании такого чувства. Блаженно прикрыв глаза, он просто утопает в бесконечном наслаждении. Ему даже кажется, что партнер чувствует то же самое, особенно когда тот особо нежно смыкает свои тонкие пальцы на его спине, разрывая рубашку черными ногтями и царапая кожу.       Цукияма, в голове которого пустота, смутно слышит хриплый, но милый и почти сорванный голос Канеки, который безостановочно шепчет его имя, тем самым окончательно ломает его самоконтроль, о существовании которого сам он никогда, в общем-то, и не знал.       — Канеки-кун… — сдавленно шепчет Цукияма ему в ухо и каждым толчком впечатывает Канеки в стол, не обращая на хлюпающие звуки крови под ним. Руками он тянется к его члену и начинает ласкать, стараясь удовлетворить ненасытного Канеки, который жадно хватает воздух.       Бледная кожа манит его вновь впиться в неё зубами, вырвать куски плоти и выслушать грозные комментарии, смешанные с довольными стонами. Через минуту он с громким стоном изливается в Канеки, утыкается во влажное от пота плечо и старательно двигает рукой до того момента, когда партнер, задыхаясь от стонов, кончает себе на живот. Отдышавшись, Цукияма  поднимает голову и встречается взглядом с разномастными глазами любовника, чьё настроение балансирует на тонкой грани хорошенькой истерики и бешеной ярости.       — А можно? — он проводит кончиками пальцев по искусанным губам.       Канеки с удивлением смотрит на задумчивого Цукияма, который выглядит менее уверенным и устрашающим, чем прежде. Его прикосновение до боли нежное, отчего внутри всё сжимается и бушует.       — Нет, — Канеки отдергивается и вновь отворачивается. Он сам ещё окончательно не понимает, на что злится, и вообще смутно осознает, что произошло за этот очень длинный и насыщенный день.       — Злишься? — осторожно спрашивает Цукияма.       Канеки протягивает к его лицу руку и дотрагивается до губ тонким пальцем с черным ногтем. Цукияма замирает и улыбается, ведь это так нежно, интимно, изящно. Его Канеки восхитителен.       — Убейтесь, — искривляя окровавленные губы в улыбочку, злобно шепчет Канеки и прожигает его взглядом.       Цукияма расстроенно вздыхает — он вообще хорошо понимает намеки, — через минуту встает со стола, поправляет одежду и скрывается из виду. Канеки морщится, пытаясь хотя бы свести ноги вместе, но мешает слабость и невыносимая боль. Бедренные кости раздроблены, кожа покрыта сотнями синяков, рана на животе отвратительно ноет, а из тела вытекает чужая сперма. Цукияма приходит с одеялом в руках, заботливо укутывает, берет его на руки и доносит до кровати.       — Поешь, — он указывает на белую тарелку, на которой в багровой лужице лежат три небольших кусочка плоти.       Канеки недоверчиво смотрит на мясо.       — Гулье, — говорит Цукияма и отворачивается. Он знает, что Канеки стесняется есть при ком-то. Канеки жадно хватает трясущимися руками кровавые кусочки, игнорируя вилку, и быстро жует их. Ему хватает одной минуты, чтобы расправиться с ужином, заботливо приготовленным Цукиямой.       — Можно лечь рядом? — аккуратно спрашивает Цукияма.       — Нет, — Канеки знает, что тот сделает так, как сам захочет, а спрашивает его только для вида. — Не хочу вас видеть.       Он утыкается лицом в подушку и наконец-то засыпает, а Цукиямы молча уходит.       Когда Канеки просыпается, Цукиямы рядом нет, более того, половина постели так и осталась застеленной.       Цукияма всё же не решился лечь рядом, и почему-то Канеки становится совестно за свой отказ. В доме нет часов, а за окном темно. Канеки назвал это время суток вечер и решает не влезать в уточнения.       Канеки заворачивается в одеяло и спускается в гостиную, где обнаруживает его, хозяина дома. Цукияма спит на разложенном диване, укрывшись тонким пледом. Он выглядит умиротворенно, спокойно и мило.       «Мило?! — переспрашивает себя Канеки. — Это я Цукияму назвал милым?!»       Канеки трясет головой, выкидывая из неё даже самую маленькую мысль о том, что этот может быть милым.       В особняке отвратительно холодно, и он забирается на диван вместе с ногами, нерешительно придвигается к спящему гулю. Он ерзает во сне, плед сползает, оголяя его левую руку, которая перебинтована тканью с засохшими кровавыми потеками. Кен задумчиво смотри на повязку и пытается понять, откуда у него рана. Через минуту до него доходит не очень приятная истина — его ужин и был сам Цукияма, ведь в тот момент его не волновало, где он взял гулье мясо, не выходя из дома. Он улыбнулся при мысли о том, как это мерзко звучит и выглядит, но это было для него. Канеки слегка дотрагивается до бинтов, а Цукияма тут же открывает глаза.       — Ты рано проснулся, Dolce Канеки-кун, — он ласково улыбается.       Плевать, что «рано» плохо подходит для позднего вечера, просто ему нужно было что-то сказать, а ничего другого на ум не приходило.       — Я замерз, — вяло отвечает Канеки.       — К сожалению, единственное одеяло и так у тебя, — печально выдыхает Цукияма.       Он замолкает, а Канеки становится ужасно неловко, когда он вспоминает, что было ночью. Он даже думает о том, что лучше бы этот ужин прошел по плану, чем так, как всё обернулось — он бы просто собрал свои останки и через пару дней прикончил бы наглого гуля. Но в данном случае этот вариант не подходит. Теперь всё намного хуже, непонятней, запутанней, неестественней. Четкие грани отношений лже-друзей и жертвы-охотник нарушены безвозвратно и с концами.       — Иди сюда, — тихо произносит Цукияма и хватает его за руку. Канеки прижимается к нему обнажённым телом, утыкаясь в грудь, заботливо натягивает на него одеяло. Цукияма проводит рукой вдоль позвоночника и целует в макушку.       — Вы сегодня очень милы, Цукияма-сан, — тихо смеётся Канеки. — Вчера бы так.       — Так получилось, — немного смущенно говорит в ответ.       — Нехорошо получилось, — поправляет Канеки.       — Но продуктивно, — парирует Цукияма и улыбается.       — Отвратительно.       — Зато результат получился хороший! — со смехом отвечает Цукияма.       — Вы просто ужасны, — печально заверяет Канеки и прижимается к нему вплотную.       Цукияма гладит его по спине и нежно целует лоб, щеки, губы, будто бы это нормально, а Канеки думает о том, что он единственный, кому он бы позволил сделать такое с собой. Он единственный, к кому он испытывает странное чувство, которое плотно связано с пошлыми желаниями.       — Можно, — тихо говорит Канеки.       — Что? — недоуменно спрашивает Цукияма.       — Вам можно меня поцеловать, — ещё тише говорит он.       Он смирился, принял, понял, что ему нужен Цукияма со всеми его бзиками, недостатками и достоинствами. Он необходим ему целиком, полностью, навсегда, точно. Он вообще первый раз в жизни в чем-то уверен настолько сильно.       Цукияма поднимает его лицо за подбородок и припадает к губам, не встречая сопротивления, вторгается языком внутрь и исследует всю полость, после чего сплетается с чужим языком. По телу бегут мурашки, а голове взрываются мысли о том, как он вообще мог жить без этих поцелуев. Как он вообще мог жить без Канеки? Он разрывает поцелуй, слизывает с губ чужую слюну и застывает с озарением на лице.       — Вот он, вкус Mon amour! — восторженно восклицает Цукияма и смотрит в разномастные глаза Канеки с небывалой нежностью. Канеки морщится, отворачивается и обреченно вздыхает, осознав жестокую истину — он теперь не отстанет. Никогда. Точно. Совершенно точно. Сто двадцать процентов из ста. В конце концов, Цукияма всегда доводит всё до конца.       — Во всем виноват чертов стол, он в точности как из того фильма… — задумчиво говорит Канеки.       — Из какого фильма? — немного заторможенно спрашивает Цукияма.       Канеки терпеливо смотрит на своего типа-возлюбленного и думает, что, может, его ещё не поздно убить и закопать на заднем дворе этого дома и с чистой совестью уйти.       — Dolce Канеки-кун? — окликает он и гладит по щеке, привлекая к себе внимание.       — Неважно! — Канеки смотрит в лиловые глаза, в них пробиваются яркие искры маньячных идей, которые безостановочно вертятся в его голове. — Не называйте меня так.       — А как нужно? — немного обиженно говорит Шу и давит его взглядом.       — Aimé…— шепчет через силу Канеки, а Цукияма удивленно приподнимает бровь. — Единственное, что я знаю по-французски.       Канеки вновь утыкается ему в грудь, прячет смущенное лицо, растерянно сжимая в руках край одеяла, и шлет весь мир к черту, заодно и слишком довольного Цукияму.