О том, как сплетаются судьбы

Ублюдки! Ублюдки! Ублюдки! Я приваливаюсь плечом к мокрой, холодной стене, пока меня душит очередной приступ кашля. Легкие жжет, колени дрожат, и я едва ли могу стоять на ногах. Горечь, огнем прокатывается по телу, волной отчаянья и боли выжигая всю выработанную последними годами выдержку, потому что теперь… теперь я точно знаю, что обречен. Меня зовут Укитаке Джууширо. Не то чтобы вас, конечно, это интересовало, но сейчас, стоя в полном одиночестве под тяжелыми струями беспощадного дождя посреди темной, грязной улицы, на которую медленно опускается ночь; в рваной одежде; побитый и униженный, как никогда еще; без дома, друзей или семьи – невольно начинаешь жалеть себя, и горькие воспоминания выползают с задворок памяти. Я родился в богатой семье. Укитаке никогда не были известны широким массам общества, но являлись совладельцами нескольких крупных корпораций, занимающихся производством компьютерной техники, и поэтому славились в высших кругах и всегда были желанными гостями на светских приемах и роскошных вечеринках. Мое детство вряд ли можно назвать таковым – мать слишком любила разъезжать по разным странам и валяться на пляжах со своими безмозглыми подружками-моделями, чтобы обременять себя даже таким послушным ребенком как я. Отец уходил с головой либо в бизнес, либо в своих любовниц, и времени на меня у него, к сожалению, тоже не оставалось. Я старался привлечь их внимание как мог. Я хорошо учился, иногда засыпал прямо так – на груде учебников. Я вел себя примерно, окончил музыкальную школу и класс кендо. Я занял первое место среди выпускников школ Японии по набранным на экзаменах баллам. Я поступил в престижный университет, попал на бесплатный набор и получил стипендию. Я никогда не надоедал родителям и ничего у них не просил. Я завел огромное количество знатных друзей и приятелей, старался всегда быть в центре внимания… но, в то время как другие семьи на светских приемах вовсю хвалили меня моей матери и отцу, жалуясь на то, что их собственные отпрыски «оболтусы и такие бездельники», мои родители ни разу не удостоили меня даже сухим «молодец». Тем не менее, я не падал духом и прилежно учился в университете сразу на двух факультетах – психологическом и экономическом, умудряясь совмещать с учебой занятия английским и художку. В двадцать лет я вымотался настолько, что сильно похудел и зимой слег с лихорадкой. Меня увезли в больницу, туда же вызвали родителей, но когда я очнулся, их уже не было. Врач сочувственно похлопал меня по плечу и поставил мне диагноз, из-за которого вся моя жизнь полетела в Тартарары. Туберкулез. Я пролежал в палате месяц в полном одиночестве. На мои звонки домой никто не отвечал, а когда меня наконец-таки выпустили со списком огромного количества дорогостоящих медикаментов, которые мне предстояло принимать, и я приехал в особняк, мать швырнула мне в лицо чемодан с моими вещами, а отец приказал охране никогда меня больше не пускать. Они не дали мне даже денег на первое время, и все, что у меня оставалось – стипендия на университетской карточке. Я собрал волю в кулак, снял задрипанную комнату в разваливающейся многоэтажке на окраине города, устроился на единственную работу, которую могли предложить таким туберкулезникам, как я – жалким дворником и уборщиком – и старался не поддаваться отчаянью. Вскоре меня погнали и из университета – из-за болезни. Ректор предложил доучиться у них заочно, но на заочке у них не было бесплатных мест, а денег мне едва хватало, чтоб заплатить за комнату, поесть раз в день и купить хоть какое-то лекарство из того списка, что я должен был принимать как минимум раз в неделю. Я перебивался так день ото дня, не зная, зачем я вообще еще дышу, но даже тогда еще верил во что-то. Иногда мне становилось так хреново, что меня увозили в больницу, где накачивали транквилизаторами, а потом я ходил с исколотыми руками, и меня принимали за наркомана. Все тот же врач качал головой, говоря мне о том, что состояние моих легких все ухудшается и ухудшается, а я отвечал ему грустной, усталой улыбкой и пожимал плечами. В худшие моменты своей слабости я звонил матери, но та лишь орала мне в трубку матом, после чего я долго слушал гудки, сидя недвижно на жесткой тахте. У меня даже не было друзей, которым я смог бы поплакаться в жилетку – как только меня вышвырнули из общества знати, все мои дружки тут же вычеркнули меня из своей жизни, хоть я не раз их выручал из разных передряг. Я был один, когда впервые начал харкать кровью. Я был один, когда сосед-пьянчужка в приступе ярости избил меня до потери сознания. Я был один, когда местные наркоманы пытались подсадить меня на иглу, и меня спасло лишь чудо. Я был один, когда меня приняли за ночную бабочку и увезли на несколько суток в обезьянник, где, если бы не закашлялся до крови, меня бы непременно изнасиловали сидящие там бугаи. И сейчас, спустя шесть лет, я тоже один, когда узнал, что мои драгоценные родители организовали мои же собственные похороны, видно, решив навсегда отрешиться о прошлого и сына-туберкулезника, с которым они когда-то жили под одной крышей. Они были даже столь любезны прислать мне весточку. Я сперва не поверил своим глазам, поэтому в назначенный день оделся потемнее и пошел на кладбище. Они хоронили меня с таким шиком, что на обратном пути я хохотал и плакал всю дорогу, а потом завалился в ближайший от дома бар и ухнул все имевшиеся деньги на выпивку. Я нажрался до такого состояния, что едва ли сообразил, что происходит, когда три мужика вывели меня из бара и толкнули в грязную подворотню. Они тоже были в стельку бухие и, наверно, поэтому приняли меня за девушку. Все-таки, я слишком худ и, должно быть, их смутила моя длинная седая шевелюра. Ах, какое разочарование ждало их, когда они принялись рвать мои потрепанные джинсы! Я так истерично расхохотался при виде их туго соображающих рож, что они хорошенько меня избили. Чего я не ожидал, так это того, что один из этих ублюдков вытащит свой вонючий стояк, поднимет меня за волосы и запихнет мне его в рот с намерением проучить «хохочущую шлюшку». Я задыхался и давился собственной рвотой, пока они втроем по очереди ебали меня в рот, заставляя глотать их блядскую сперму. Напоследок, один из ублюдков поссал на меня, пока я выблевывал на асфальт все содержимое желудка и их вонючую кончу. Они ушли, а я еще долго сидел, глотая хрипами воздух и размазывая слезы по щекам. Пока не пошел дождь, перебивший адскую вонь мочи и траха. Первый секс в моей жизни! Ха-ха, круть! Смейся и плачь, Укитаке Джууширо – никому ненужное туберкулезное отродье, предназначенное разве что для побоев и пьяной ебли! Наконец, ноги подкашиваются, и я падаю вниз – скольжу по стене, чувствуя, как леденящие струи дождя с крыши дома попадают за шиворот рваной, дешевой рубашки. Мимо по дороге иногда проезжают машины, но никто не останавливается, чтобы спросить, в порядке ли я, не нужна ли мне помощь… Господи, как глупо! Я живу в самом отвратительном районе города, где такой затраханный вид как я предстает перед глазами соседей чуть ли не каждый день. Здесь живут и голодают и умирают люди, которые прячутся от закона, которые никому не нужны и у которых нет надежд на будущее. Господи, но как же хочется… Слезы жгут глаза, горло и подбородок адски саднят, в легкие едва ли удается набрать воздуха, и все тело ноет от побоев. Может лучше умереть прямо вот так? Хоть расходы родителей на похороны оправдаю… - Эй, парень, ты в порядке? – спрашивает кто-то. - Разве может умирающий от туберкулеза человек быть в порядке, если в довершение всей его поганой жизни его только что оттрахали в рот три вонючих подонка? – хриплю я и дико хохочу, запрокинув голову. - Ну, тогда точно не в порядке, - мой собеседник вздыхает, и в следующий момент я чувствую, как меня поднимают за подмышки на ноги. Перед глазами все плывет, и я утыкаюсь ладонями в ткань вымокшей черной футболки незнакомца. - Что… что вы делаете? – у меня глаза на лоб лезут, когда он снимает с себя расстегнутую куртку и накидывает мне ее на плечи. - Как что?! Помогаю умирающему! – бодро отвечает незнакомец. - Но… но я же запачкаю! – ужасаюсь я, и словно в доказательство своих слов, меня накрывает приступ кашля. Я сгибаюсь пополам и кашляю кровью, подставив ладонь ко рту. Странно. Он поддерживает меня все это время за плечо. Любой другой на его месте уже сбежал бы в страхе подхватить туберкулез. - Пачкай, сколько душе угодно! – говорит мужчина, когда приступ заканчивается. Я выпрямляюсь, хочу взглянуть на него, но легкие вдруг сдавливает невыносимой болью, в глазах темнеет, и я валюсь назад. - Эй-эй-эй! Ты что действительно помереть собрался тут? В его голосе слышно волнение. Кажется, он ловит меня, но мне так больно, что я не могу ни о чем думать и падаю в благословенное забытье. *** Еще толком не открыв глаза, я распознаю царящие вокруг отголоски звуков. Это больница. Я лежу на мягкой койке под респиратором, едва ли чувствуя свое тело, но, судя по положению руки, я под капельницей. Рядом равномерно пищит индикатор пульса и давления. Значит, все-таки, не умер, с некоторым сожалением думаю я. В этот момент дверь в палату открывается, но веки налиты свинцом, и мне никак не посмотреть на вошедшего. - Не понимаю, зачем это вам надо… - с сомнением говорит кто-то, и я узнаю голос своего лечащего врача. Это очень добрый старичок, который все эти года помогал мне, чем мог. Он неоднократно предлагал мне разные курсы лечения, но я неизменно уступал эту возможность какому-нибудь больному ребенку или девушке. У которых была семья и надежда на будущее. И каждый раз старичок лишь печально улыбался, похлопывая меня по спине. - Вы же сами сказали, что встретили его только сегодня. Получается, вы не семья и не друг. Вы даже имени Джууширо не знаете, - в голосе врача еще слышно сомнение, но он сдается, когда его собеседник насмешливо отвечает: - Теперь точно знаю. Я с удивлением понимаю, что врач разговаривает с тем самым незнакомцем с улицы, который, вероятно, и вызвал мне скорую. - Ох, ну, ладно. Что вам сказать? Плохо парню, и с каждым днем все хуже и хуже. Три года назад он попадал ко мне всего раза два-три за год, а теперь я вижу его практически каждый месяц. Надежда пока еще есть, конечно. Но для этого нужны дорогостоящие лекарства, которые он должен принимать каждый день. А потом, в зависимости от их действия, возможно, операция, после чего – здоровый сон, пища и свежий воздух. Я слышу, как врач с силой шлепает какие-то бумаги на столик, который обычно всегда стоит в углу палаты. - Если бы его ублюдочные родители-богачи в самом начале не отказались заплатить за его лечение и не выкинули бы его на улицу, Джууширо сейчас вообще был бы здоров. - Богачи-родители? Выкинули на улицу? Ох, замечательно, давайте Ямамото-сан, расскажите первому встречному всю мою подноготную. Чтобы я сдох от стыда, когда посмотрю ему в глаза. - Именно так. Насколько знаю из больничной карточки и от него самого, парень едва сводит концы с концами, работая уборщиком на каком-то складе. Не думаю, что ему хватает денег на что-либо, помимо базовых анальгетиков. Хорошо еще хоть, что на работе оформили официально, и есть хоть какая никакая страховка, а то и в больницу путь заказан был бы. А теперь еще это нападение… Бедный парнишка. Превосходно! Похоже, мужчина растрепал о том, что меня оттрахали в рот трое козлов. Разве кто-то просил пересказывать брошенные в истерике слова, а? Теперь я точно умру от стыда, потому что даже медсестра будет это знать. Господи, дай мне, пожалуйста, тихо и спокойно умереть! Врач подходит ближе и проверяет трубки, тянущиеся к моим гниющим заживо легким через рот. - Джуу, мы тебя разбудили? Открой глаза, если можешь, ну. Я еле-еле приоткрываю воспаленные глаза и сквозь мутную пелену смотрю на Ямамото-сана. Почему-то он всегда знает, сплю я или бодрствую. Наверно, это приходит с опытом. Незнакомец показывается в поле моего зрения, и я медленно рассматриваю его красивое лицо. Смуглая кожа, серые глаза, каштановые вьющиеся волосы, небрежно собранные в хвост, одна длинная прядь падает на лицо, неаккуратная щетина окаймляет упрямый подбородок и скулы, и задумчивая улыбка ползет по широким губам. Наверно, он старше меня, но ненамного. - Привет, - говорит он, приседая и опираясь локтями на край койки, - Ты меня напугал. Больше так не делай. Если бы я мог говорить или шевелиться, я бы извинился, но я слишком накачан транквилизаторами и антибиотиками, и у меня торчат дыхательные трубки изо рта, чтобы я мог как-нибудь ответить. Я просто смотрю на него, пытаясь не заснуть. Он заговорщески шепчет: - Слушай, ты отдыхай. Я оставлю свой номер телефона. Когда встанешь на ноги – обязательно позвони. Ямамото-сан окидывает мужчину странным взглядом, когда тот протягивает ему свою визитку с просьбой передать мне. Прежде, чем мужчина уходит, он наклоняется ко мне еще раз. - У меня такое чувство, что ты не позвонишь, поэтому я оставлю тебе свою куртку. Выздоравливай, Джуу-тян. Джуу-тян? Какая наглость! Незнакомец уходит, а я закрываю глаза, больше не в силах бороться с накатывающей сонливостью. Похоже, придется действительно позвонить этому наглецу, ведь я не смогу не вернуть ему его куртку… *** Когда я возвращаюсь из больницы в свою тесную каморку, там меня уже ждет хозяйка. Сперва она протягивает посланный мне по почте конверт, из которого я узнаю, что меня все-таки уволили из-за частых больничных, а потом требует, чтобы я освободил комнату до завтрашнего вечера, раз я не в силах заплатить за аренду вперед. Мне ничего не остается сделать, кроме как согласно кивнуть. Я хожу по комнате, собирая немногочисленные вещи в задрипанную сумку. В руки попадается куртка помогшего мне незнакомца, и я тяжело вздыхаю. После того, как я верну эту вещь… куда мне идти? Ни денег, ни работы, ни здоровья, никого… Хорошо, что хозяйка уже спит. Я захожу в грязную ванну, включаю теплую воду, раздеваюсь и встаю под душ. Вода омывает исхудавшее, измученное тело, и я долго не вылезаю из-под горячих струй, опираясь на стену руками. Потом я ложусь на свою жесткую тахту и полночи смотрю в потолок. Я слушаю, как дерутся на улице наркоманы за очередную дозу; как трахают в подворотне какую-то шлюшку и, судя по крикам, как ей, наверно, больно; как орут пьянчужки-соседи сверху… Я ни о чем не думаю и не хочу думать. Будь, что будет. Мой сон тревожен, и потихоньку превращается в кошмар, в котором меня насилует вчетвером какие-то бугаи. Я просыпаюсь, покашливая, в холодном поту, и с сожалением понимаю, что действие больничных антибиотиков подходит к концу. Я никогда не чувствую себя так хорошо, как после больницы. Ближе к середине дня я одеваюсь поприличней, вытаскиваю визитку незнакомца и подхожу к городскому телефону. Я рассматриваю бумажную карточку, которая все это время лежала в кармане куртки. Она черная, на ней нет имен, лишь номер телефона, вытесненный серебряными буквами и, наверно, название организации «Snow-Sand Village». Я хмурюсь, гадая, как деревня может одновременно быть «снежной и песочной». Совершенно не представляю, чем может заниматься эта фирма. Но делать нечего. Я снимаю трубку и набираю номер. На другом конце провода отвечает приятный женский голос: - Центральный офис «Snow-Sand Village» слушает. Чем могу помочь? Я мычу в трубку, пытаясь подобрать слова: - Здравствуйте, девушка, м-м, мне на днях дали вашу визитку – дал один человек. Просил перезвонить ему по этому телефону… к сожалению, я не знаю его имени. - По какому вопросу? – строго спрашивает девушка, словно я уже отнял у нее кучу времени. Я в задумчивости ерошу свои волосы. - Ну, м-м, наверно, по личному… В ответ я слышу такой тяжелый вздох, которых я сам, несмотря на тяжелую жизнь, никогда не испускал. - И у этого человека был полный шухер на башке и щетина, грозящая перерасти в бороду? – уточняет она нервным голосом. Я усмехаюсь. - Ну, в общем, да. - Минутку. В трубке слышны звуки какой-то бумажной возни, потом шаги и потом я наконец-то узнаю знакомый голос. - Нанао-тян! Если это снова Комамура по поводу аванса за реставрацию… - Нет, директор, это… по личному. И сколько раз я уже вас просила не давать вашим дружкам и подружкам рабочий номер?! Как будто у вас мобильного нет! - Ты слишком строга, Нанао-тян! Я больше не буду, обещаю, давай сюда трубку! Судя по звукам шагов, Нанао уходит, а в следующий момент мужчина берет телефон. - Алло, ну и какая красавица беспокоит меня посреди бело дня? Я не выдерживаю – заливаюсь звонким смехом, пока слегка не закашливаюсь. - А, Джуу-тян, это ты? - Простите, - хриплю я, - Вы слишком забавный. Я… я звоню по поводу куртки… - Молодец, что позвонил. Как себя чувствуешь? – спрашивает он, и этот простой вопрос заставляет меня тоскливо прислониться плечом к стене. Сколько лет прошло с тех пор как кто-то, хоть невзначай, интересовался моим здоровьем? Не счесть… - Уже лучше, - тихо отвечаю я, - я бы хотел сегодня пересечься, чтобы отдать… Он перебивает меня, и в его голосе слышно подозрение: - А что за спешка, Джууширо? Я затыкаюсь и лихорадочно придумываю, что ответить. Я не знаю, почему вру ему, но мне дико не хочется рассказывать о том, что уже сегодня мне будет негде ночевать. - Да нет, никакой спешки, - мямлю я, - Просто потом я буду занят… и… - Хмм, ну ладно, можешь приехать на угол улиц Эвелер и Теншо? Я соглашаюсь, нервно накручивая провод от трубки на палец. Надеюсь, он ничего такого не заметил по тону моего голоса. - Отлично. Сегодня в семь! Там подают вкуснейший кофе! Не опаздывай и дождись меня, если я вдруг опоздаю! Кофе?! Я не успеваю ничего сказать, а он уже вешает трубку. Я слушаю долгие гудки и хлопаю в растерянности глазами, но потом пожимаю плечами. В конце концов, может, еще удастся отвертеться, а если нет… ну, что ж, можно ведь и попить кофе в последний день своей осмысленной жизни. То, что я сгину либо от болезни, либо от голода, либо от рук каких-нибудь бандитов в самое ближайшее время, не оставляет никаких сомнений. Около шести часов я отдаю ключ от комнаты хозяйке, забираю совсем нетяжелую сумку и навсегда покидаю свою каморку. Я добираюсь до пересечения улиц Эвелер и Теншо вовремя и без приключений. Снаружи холодно – пока меня откачивали в больнице, осень сошла на нет, уступив права ранней зиме. Первый снег под ногами хрустит, заставляя меня прятать нос в свою невзрачную, потрепанную годами, зимнюю курточку. Незнакомец опаздывает. Я потихоньку мерзну, но мне все равно некуда торопиться. Я рассматриваю дорогие витрины, проходящих мимо хорошо одетых, веселых людей, проезжающие машины и уже потемневшее небо над головой. Вскоре поднимается ветер, принося с собой вереницу назойливых снежинок, которые зарываются в мою шевелюру, и я чихаю. Вокруг бурлит жизнь, а я кожей чувствую, что все больше выпадаю из нее, растворяюсь и исчезаю, будто меня и не было. - Эй, прости-прости. Фуух, опоздал, думал, ты ушел уже! Незнакомец подбегает ко мне, опирается руками на колени, сгибаясь пополам и восстанавливая дыхание после пробежки. Он весь в черном – черные джинсы, дорогие лакированные ботинки – отец всегда носил именно такие – черная меховая куртка с откинутым капюшоном и кожаные перчатки. При этом – он совершенно не выбрит, а волосы растрепанными волнами спадают на плечи. - Никак не мог отвязаться от Нанао-тян! Ты бы видел ее в гневе! Вечно заставляет меня работать! Он выпрямляется, улыбаясь, и хватает меня за запястье. - Пойдем, дурацкая погода, ты замерз, наверно, пока ждал. Я пытаюсь вернуть ему куртку и уйти, но он упорно тащит меня в сторону ближайшей кофейни. Наконец, я сдаюсь, позволяя усадить себя за дальний столик. В кофейне тепло и уютно и не так много людей. Мужчина секунду косится на мою сумку, но ничего не говорит и пихает мне в руки меню. - Не стесняйся, Джуу-тян, я угощаю, - кивает он, и я почему-то краснею, пряча лицо за списком чая и десертов. Это невероятно, но я чувствую себя, будто на первом свидании, которого у меня никогда не было. Я плюю на все и заказываю двойной эспрессо и шоколадные булочки. Я так давно не ел шоколада, в животе урчит от голода, а сладкие запахи кафе так и лезут в нос. Когда нам приносят кофе, мы не торопимся его пить. Между нами завязывается беседа, и я наконец-то узнаю имя мужчины. - Кьораку Шунсуи, - представляется он. - Кьо-кун, - смеюсь я в ответ, совсем расслабившись, и он возмущенно-игриво стонет: - Никто еще так не извращал моего имени! - Беру пример с тебя, - отвечаю я, откусывая половину одной из божественных булочек. О, да, оказывается, он богач – от погибших в авиакатастрофе родителей ему достался семейный бизнес – огромные загородные владения земли в разных частях Японии, где он теперь обустроил различные курорты и сдает коттеджи в аренду – как горные, так и у моря. По-крайней мере, теперь я понимаю, почему его фирма называется именно «Snow-Sand Village». Кьораку рассказывает смешные истории и травит анекдоты, и я смеюсь так сильно, как еще никогда не смеялся в своей жизни. Мы сидим в кафе часа три, не меньше, и не умолкаем, но вечер потихоньку подходит к концу. Он ловит такси, предлагает подвезти меня, но я отказываюсь. Тем не менее, он оставляет мне свой номер мобильного, и я с силой сжимаю листок в ладони, глядя как отъезжает желтая машина. Я остаюсь один. Ветер набирает силу, и даже бродячая собака в подворотне напротив понимает, что ночью будет метель. Я обхватываю ручки сумки дрожащими пальцами и иду вперед – в завесу зарождающейся метели. Я буду идти, куда глаза глядят, пока не упаду без сил. Ничего другого мне не остается. *** Я брожу по пустынному городу – метель разогнала всех людей по теплым домам – не обращая внимания на дорогу. Улицы и проспекты петляют туда сюда, и я следую их извилистым переплетениям. Иногда я надолго замираю на светофорах, наблюдая за тем, как мерцают разноцветные огоньки. Я смотрю в залитые светом окна, дико желая оказаться по ту сторону стекла. Снег забирается за шиворот и рукава куртки, и мне очень холодно. Я снова начинаю закашливаться и вспоминаю вкус кофе и булочек, и хочется плакать, но время не повернуть вспять. В одном из закоулков я натыкаюсь на замерзающую бабушку и, стуча зубами, достаю из сумки свою осеннюю куртку, накидывая ее ей на плечи. - Спасибо, - шепчет она, а я вымученно улыбаюсь, - Шел бы ты домой, юнец. Такой холод… Я отвечаю ей, что у меня нет дома, а она смеется. - Такой молодой, и не к кому пойти?! Послушай совета, парнишка, если действительно есть куда идти – иди. Я-то видела жизнь, помру – и ладно, а тебе… тебе еще столько предстоит увидеть, не представляешь!.. Я оставляю бабушку позади и ухожу дальше в город, иногда захожу в парадные, чтобы погреть замерзшие руки. Я останавливаюсь, сам не заметив того, только у телефонной будки. В кармане куртки звенит мелочь, которой, пожалуй, хватит на один единственный звонок. Я долго стою у телефона, и мну бумажку с номером Кьораку, снимаю и вешаю трубку, а потом заливаюсь слезами, которые горят на обледенелых щеках, и бью кулаком по стеклу будки. Я набираю его номер. Я долго слушаю гудки и молю Бога, чтобы он не взял трубку, и замираю, когда с другого конца раздается сонный голос: - Цыпочка, если ты звонишь мне в такую рань не по делу, я буду очень-очень злой. Я тихо смеюсь, и Кьораку, судя по звукам, потирает лицо. - Это ты, Джуу, что-то случилось? Я приникаю лбом к стеклу будки и смотрю, как оно запотевает от моего дыхания. - Да… то есть, нет… прости, что разбудил, - бормочу я, глотая слезы. Господи, какой я дурак! Ну, зачем я позвонил? С какой стати он обязан помогать мне? С какой стати я должен скинуть на него все свои проблемы? Я идиот, зачем так обременять хорошего человека? Я просто слабак… - Джууширо, ты там точно в порядке? Ты скажи, если что-то случилось… - Нет, - говорю я, и сам удивляюсь стальным ноткам, скользнувшим в голосе, - Нет, все хорошо. Прости еще раз за странный звонок посреди ночи. Я хотел сказать… спасибо за вечер… Извини. Связь обрывается как раз тогда, когда я успеваю попрощаться. Я кладу трубку на место, выкидываю бумажку с номером его телефона, выхожу из будки и сажусь неподалеку на ступеньки парадного входа Городской Библиотеки. Раньше я проводил здесь уйму времени, а теперь бомжую у входа. Забавно. Я кладу сумку на ноги, обнимаю себя руками и утыкаюсь носом в свои вещи. Все тело дрожит, зубы стучат, и мне кажется, что я уже не чувствую пальцев ни на ногах, ни на руках. Я не знаю, сколько сижу так, наверно, я забываюсь в подобие дремы… даже снег уже не тает, опускаясь на мою голову. Может, все-таки стоило найти какой-нибудь подвал?.. Кто-то рыком ставит меня на ноги за ворот куртки, я распахиваю глаза и с ужасом смотрю на донельзя злого, растрепанного Шунсуи – расстегнутая куртка небрежно накинута поверх белой майки, ширинка едва ли застегнута до конца, и даже шнурки на ботинках не завязаны. - Слушай, сволочь, какого черта ты не дома? Замерзаешь один хрен знает где, врешь мне по телефону, что все в порядке… Пришлось звонить своему приятелю в полицейский участок, чтобы он вычислил твой чертов звонок; пришлось вытаскивать гадский бентли с парковки, потому что только на нем стоят зимние шины, и гнать сюда, как угорелому в надежде, что ты, урод, еще не ушел! Он трясет меня за грудки, требуя ответа, а я закрываю рот рукой, и слезы сами текут по щекам. Он приехал. Приехал за мной, хоть я даже не просил. Он сделал это ради меня – человека, которого видит сейчас третий раз в жизни! Он… Кьораку замечает, что я плачу, поднимает мою сумку с земли, хватает меня за руку и ведет за собой. Мы подходим к черному бентли, и он кидает мои вещи на заднее сиденье и открывает мне дверь вперед. Я силюсь что-то сказать, но он толкает меня в машину. - Нет, Джуу-тян, сейчас ты будешь нем, как рыба, и, нет, я не хочу ни слова слышать, извиняться будешь потом… Вытащил меня из чертовой кровати… Он захлопывает за мной дверь и когда садится за руль, заставляет снять с себя промокшую и промерзшую местами куртку, вместо этого одевая на меня свою, оставаясь в одной майке. Он включает обогреватель, вдавливает педаль газа до предела, а я чувствую, как кровь медленно приливает к замерзшим конечностям, пока мы едем через заснеженный город. В какой-то момент Кьораку тормозит на светофоре, и я поворачиваю голову, и из переулка мне машет та самая бабушка, улыбаясь чуть ли не до ушей. Я заворачиваюсь плотнее в теплую куртку, сопя носом, и слабо машу ей в ответ. Минут через двадцать Кьораку останавливается у одного из небоскребов в центре города, взваливает на плечо мою сумку и ведет меня прямо к зданию. На входе ему кивает охранник, оглядывает меня подозрительным взглядом, но молчит. Мы заходим в лифт, и мужчина нажимает сорок седьмой этаж, приваливаясь к стене и зевая. - Ну, ты и заставил меня побегать, Джуу. Просил же в самый первый раз еще так меня не пугать. Я виновато кашляю, меня бьет озноб, и я ежусь, по-прежнему теребя его куртку. Лифт приезжает на этаж, Кьораку петляет по длинному коридору в красно-золотых тонах и, наконец, останавливается у одной из немногочисленных дверей. - Фуух, дома. Я замираю посреди его гостиной, не зная, куда себя деть. У него просторная квартира, вместо одной из стен – огромные, застекленные окна, которые можно занавесить отодвинутыми по бокам тяжелыми портьерами. Под ногами расстелен мягкий, пушистый ковер. В комнате есть удобный диван, пара кресел, столик и стеллажи с книгами – все в бело-черных тонах. Шунсуи возвращается через минуту, неся в руках махровое полотенце и белый халат. Он заставляет меня раздеться и буквально запихивает в душ. - Я заварю чаю, - он выходит, а я встаю под горячие струи, борясь с накатывающим смущением. Какого черта я делаю в его доме? Почему я позволил привезти себя сюда? Слабак, ей Богу. Но горячая вода выбивает напрочь все мысли, и я довольно вздыхаю, закутываясь в божественно-мягкий халат. Когда я выхожу, Шунсуи гонит меня в просторную спальню, выполненную в тех же тонах, что и гостиная, и заставляет лечь в огромную постель, укрывая меня толстым одеялом и протягивая мне чай. - Пей и спи. Уже утро на дворе, мне пора в офис. Я благодарю его, но он качает головой и грозно нависает надо мной. - Я вернусь вечером. Если ты попробуешь уйти без моего ведома, будь уверен, я найду тебя, и тебе сильно не поздоровится. Он уходит, а я допиваю чай в полной тишине, после чего уютно зарываюсь в широкое одеяло. Боже, это рай. Постель такая теплая, белье такое мягкое… Я уже и забыл, как это – спать в такой постели. За окном бушует метель, накрывая город, а я засыпаю в абсолютном довольствии. *** Я просыпаюсь где-то в середине дня, когда слышу, как открывается входная дверь. Я ожидаю увидеть Кьораку и сажусь на постели, но в следующий момент в спальню входит пышногрудая блондинка в ужасно коротком, красном платье и в туфлях такого же цвета на высоких шпильках. На ее шее красуются толстые бусы в тон ее наряда, а на запястье похожий браслет. Она замирает в поеме двери и смотрит на меня столь же ошалелыми глазами, как и я на нее. Наконец, она хмыкает, виляя бедрами, проходит мимо кровати к шкафу, откуда начинает вытаскивать женское белье и прочую одежду. - Надо же, бросила этого ублюдка две недели назад, а он уже завел себе новую бабу, - в ее голосе слышен холод и безразличие, но она рассматривает меня краем глаза, пока забирает свои вещи, - Ты, красавица, не обольщайся, главное. Этого козла волнуют только его деньги и работа. Ебалась с ним три года, но до свадьбы дело так и не дошло. И у тебя не дойдет. Я поднимаюсь с постели, завязывая пояс халата. - Хорошо хоть внимания от других мужиков у меня всегда было предостаточно. Уставала трахаться с этим подонком – всегда такой нежный и заботливый, нет чтобы кольцо на палец одеть, да квартирку на меня переписать. Блондинка выходит в гостиную, откуда забирает еще парочку вещей, а я молча следую за ней, сложив руки на груди. - Ты кстати, красавица писаная, в парикмахерскую сходила б хоть. Волосы как пакли, - ухмыляется она и поворачивается, чтобы уйти, направляясь к двери. - Стой. Ты все забрала? – внезапно для самого себя интересуюсь я, и дамочка презрительно кривит губы. - Вроде все, - выплевывает она, а я протягиваю вперед руку. - Тогда отдай ключи. У нее глаза лезут на лоб от такой наглости, но я смотрю на нее тяжелым взором. В конце концов, я побеждаю в этой битве взглядов, и она швыряет мне ключи в лицо. Мне удается ловко поймать их на лету, и я слегка улыбаюсь. Когда она уже за порогом, я наклоняюсь к ее уху и, подмигивая, шепчу: - Кстати, я не баба! – и захлопываю дверь прямо перед ее носом. Ну и дамочка! Хорошо, что Кьораку на ней не женился – невооруженным глазом видно, что та еще шалава. Я кладу ключи на столик в гостиной, искренне надеясь, что не перегнул палку. В животе настойчиво урчит, и я отправляюсь на кухню. Кухонька не такая большая, как остальные комнаты, но светлая и удобная, а холодильник завален продуктами. На столе стоит пустая коробочка лапши быстрого приготовления, и я качаю головой, гадая умеет ли хозяин квартиры вообще готовить. Я по быстрому стругаю овощной салат и ставлю вариться рис с овощами, облизывая пальцы. Я такой голодный, что даже совесть по поводу узурпации чужой кухни терпеливо молчит. Кьораку застает меня с набитым ртом, я замираю на стуле с поднесенной к лицу вилкой, комок риса падает обратно на тарелку, и я краснею. - Ммм, пахнет вкусно… - тянет нараспев мужчина, засовывая нос под крышку кастрюли. Он наваливает себе еды на тарелку, садится напротив меня и начинает поглощать рис с овощами так, словно не ел дня три. Я пододвигаю к нему чашу с салатом, когда понимаю, что гневных речей по поводу использования продуктов и кухни не предвидится. - Джуу-тян, ты просто чудо! – мычит Шунсуи, еще не прожевав еду, но уже поднося ко рту ложку салата. Я завариваю нам чай, и он довольно кивает. - Тут… девушка днем заходила, - осторожно подаю голос я, сжимая пальцы на горячей кружке. Кьораку заметно напрягается, отставляет еду, и его взгляд темнеет. Я смотрю, как улыбка сползает с его лица, и он просто буквально грустнеет на глазах. Он ершит свои волосы, глядя куда-то в пол, и невольно горбится. - О… Ты… прости, если она что-то ляпнула такое… - он нервно смеется, – Она никогда не умела держать себя в руках… Мы расстались недавно, она обещала зайти на днях, но не предупредила когда именно… Я пододвигаю кружку чая ближе к мужчине, а тарелки убираю со стола и ставлю в раковину. - Я… попросил ее оставить ключи, - тихо говорю я, боясь, что мне за это попадет. Шунсуи поворачивается ко мне на стуле с круглыми глазами. - И, что, она их отдала? - Они лежат на столе в гостиной, - отвечаю я, виновато потирая шею. Он вдруг громко смеется и мотает головой, а потом выдыхает как-то… в облегчении, что ли. - Спасибо! – в его голосе столько благодарности, что я смущаюсь. Как будто тут есть за что благодарить! Допив чай, он уходит в душ, а я устраиваюсь на диване в гостиной с книгой, но взгляд то и дело падает за окно, где снова набирает обороты метель. Я с сожалением думаю, что так не может продолжаться вечно. Я лучше сдохну, чем стану нахлебником. Но как же хорошо и тепло… Шунсуи выскальзывает из ванны с полотенцем, чуть ли не падающим с бедер, достает из холодильника бутылку пива и усаживается в этом неглиже прямо рядом со мной. Я не знаю, почему меня так это волнует, но щеки заливает румянец. Он спрашивает, как я оказался на улице, и мне ничего не остается, кроме как рассказать ему правду. Я получаю увесистый щелбан за то, что не сказал ему при встрече, и еще один за то, что я такой болван. Я негодую, когда он требует, чтобы я остался жить у него, но он непреклонен. - Слушай, если тебя так сильно волнует материальная сторона вопроса, то, давай, сделаем так: будешь хозяйничать в квартире и готовить, а когда найдешь работу, то вернешь те деньги, которые тебе так неймется мне вернуть, окей? Я затыкаюсь, а он устало потирает глаза, допивая пиво. - Джуу, хочешь, кое-что скажу? – вдруг говорит он, и я медленно киваю. - Мои родители погибли, когда я был совсем мал. С тех пор я… боюсь одиночества. Всегда окружал себя друзьями и девушками. А три года назад… даже полюбил, как идиот, последнюю стерву. Она думала, я не знал, что она мне изменяет, но, на самом деле, я просто… закрывал на это глаза все это время. Пусть так, зато – рядом с ней. Теперь, когда она ушла, эта квартира… слишком пуста. Ты не будешь обузой, правда. К тому же, ты классно готовишь, ну? Он улыбается, и я сдаюсь. Мы досматриваем какое-то глупое кино по огромному плоскому телевизору, висящему на стене, он безостановочно смешит меня комментариями – вероятно для того, чтобы уйти от грустных мыслей. А потом мы отправляемся спать. - Ничего, если я лягу с тобой? Кровать все равно большая, а в гостиной я спать не привык. Я пожимаю плечами, и мы ложимся на разные стороны постели. На самом деле, его присутствие даже успокаивает, прогоняя кошмары. На границе между сном и явью я слышу его шепот: - Веришь в судьбу, Джуу, нет? Если бы Ариана не ушла от меня в тот день, тогда я бы не вышел в дождь бродить по городу, и никогда бы не встретил тебя… Нет, я не верю в судьбу, сонно думаю я, но, чувствуя, как тепло окружает меня со всех сторон, мне вдруг кажется, что я могу научиться в нее верить хотя бы самую малость… *** Это позорно, но впервые за долгие годы я начинаю чувствовать вкус жизни. Мне никак не удается найти работу, поэтому я полностью погружаю себя в домашние заботы – убираю, стираю, готовлю, и Шунсуи каждый вечер шутит, что из меня получилась бы классная жена. Я дико краснею и бью его мокрым полотенцем, когда он совсем зарвется. Большую часть дня, оставляя мне ключи и деньги на продукты, Кьораку пропадает на работе. Иногда он висит на телефоне ночами напролет, ведя деловые переговоры. Где-то раз в две недели, в свой выходной, он напивается до чертиков, и, усевшись с бутылкой саке в гостиной, рвет одну за другой фотографии своей бывшей. Когда, спустя два месяца, я просыпаюсь посреди ночи с приступом кашля, он помогает мне доползти до пола, где я отхаркиваю приличное количество крови, а потом затаскивает в душ и встает вместе со мной под теплую воду, поддерживая, чтоб я не разбил себе башку о плитку, потому что меня прилично шатает. - когда ты в последний раз принимал какие-нибудь лекарства? – спрашивает Шунсуи, помогая оттирать мои заплеванные волосы. Я тяжело дышу, прижимаясь к его широкой груди и держась за его руку, обвивающую меня за талию. Последняя легкодействующая таблетка, которая у меня была, пала смертью храбрых еще месяц назад в моем желудке. То, что у меня так долго не случалось приступов, вероятно, объясняется здоровым сном, едой и отсутствием нервов. Шунсуи раздраженно пыхтит, вытаскивая меня из душа и отправляя меня на кровать. Я порываюсь встать и убрать живописный бардак, который оставил за собой на полу, но мужчина непреклонен и сам орудует ведром и тряпкой. - Ну, все, - вздыхает он, а я прячусь от его грозного взгляда, сунув нос под одеяло, - Завтра же идем в аптеку. Весь следующий день я уговариваю его не тратить на меня уйму денег и отказываюсь дать ему список медикаментов. Целых десять минут я думаю, что победил, но потом краем уха слышу, как Шунсуи звонит в больницу и просит соединить его с Ямамото-саном. Я пытаюсь вырвать мобильник из его рук, но он ловко ускользает и вышагивает с телефоном по квартире, чиркая список под диктовку в своем рабочем блокноте. Мы выходим из здания – я с кислой миной, а он – весело насвистывая какую-то песенку. У фармацевта глаза лезут на лоб, когда Шунсуи зачитывает ей список, и товара выходит на кругленькую сумму. Я не отпускаю рукава его куртки, умоляя его чуть ли не на коленях не тратить столько денег, но мы все равно покидаем аптеку с весьма внушительным пакетом. Я уже чуть ли не плачу от бессилия, когда Шунсуи хватает меня за шиворот и заводит силком в суши-бар напротив дома. Он сам делает заказ, потому что я к этому времени нервничаю из-за денег настолько, что даже руки дрожат. Он пытается меня успокоить, но я впиваюсь руками в волосы. Мне хочется побиться головой об стену. Я сплошная, ходячая проблема! Узурпировал его дом, стал нахлебником, сплю в его кровати – наверняка, его личная жизнь от этого страдает! А теперь еще заставляю тратить на меня деньги! Боже, какая я сволочь! Лучше б я сдох! Внезапно он берет меня за руку через стол и с силой сжимает мои пальцы. Я смотрю на него взглядом побитой собаки, и он закатывает глаза. - Джууширо, прекрати эту панику сейчас же. Все в порядке, правда. Вон, лучше выпей фруктового чая. Он не отпускает моей руки, и потихоньку я успокаиваюсь, потягивая вкусный горячий чай из красивой чашечки. Я настолько растроган и выбит из колеи, что цепляюсь за его ладонь до самого дома. Он смеется и ведет меня вперед, обзывая дурачком, а я смотрю на его широкую спину и на то, как снежинки вереницей ложатся на его волнистые волосы, и на сердце вдруг ежится какое-то непонятное, теплое чувство. Оно заставляет меня вглядываться в черты его лица по ночам, краснеть еще больше, когда он отпускает какую-нибудь пошлую шуточку; будя его на работу, прикасаться, затаив дыхание, чуть дольше к его плечу, когда он просыпает будильник; а в те дни, когда у него важные совещания, смеясь, перезавязывать на нем правильно галстук, который он так и норовит тут же снять. День тянется за днем, я принимаю лекарства, и мне все лучше и лучше. Приступы и кашель идут на спад, и при очередной проверке Ямамото-сан довольно улыбается, похлопывая меня по руке. Когда я собираюсь уходить, он даже пускает слезу, извиняясь. - Я так рад за тебя, Джууширо, не представляешь! Думал. Ты уже не выкарабкаешься, парень. Продолжай в том же духе, может, мы усмирим твою болезнь настолько, что сможем сделать операцию… Я улыбаюсь и молчу о том, что никогда в жизни не позволю Шунсуи заплатить за нечто подобное. Я возвращаюсь домой, вздыхаю, понимая, что квартира мужчины действительно стала для меня самым настоящим домом – даже родительский особняк так и не смог заслужить этого звания – открываю дверь и ужасаюсь представшей передо мной картине. Шунсуи валяется на полу, избитый, в груде пустых бутылок из-под саке, в стельку пьяный, с рассеченной губой, и самозабвенно курит. В пепельнице, стоящей у его ног, уже целая куча бычков. Рядом валяется мобильный, на котором светятся тридцать семь пропущенных вызовов. Я встаю над ним, упираю руки в бока, а он внезапно просит: - Джуу, можешь стереть номер этой стервы с моего телефона, а? А то сам я это сделать, кажется, уже не в состоянии… - Кто тебя побил? – спрашиваю я, ищу в списке контактов номер Арианы и, глянув на мужчину, вообще ставлю его на блокировку, и только потом удаляю из списка. Он морщится и пытается сесть. - Ах, это… Да охрана в баре… Эта стерва стала названивать и писать, что хочет снова встречаться, ну и чтоб трубку не брать я пошел выпить… перебрал малек… ну и… вот. Я поднимаю его на ноги, перекинув его руку через свое плечо, и тащу его в сторону кровати. Затем несу с кухни воду, йод и вату и промываю порез на плече и бедре. Он стискивает зубы, наигранно плачется, словно ребенок, но не мешает мне закончить работу. Я накидываю на него одеяло и выключаю в комнате свет. В полумраке кажется, будто его глаза мерцают, и он вдруг еле слышно шепчет: - Знаешь, Джуу, если бы ты был девушкой, я бы в тебя влюбился… Я закрываю за собой дверь, приваливаюсь в ней лбом и грустно улыбаюсь. А мне вовсе и не нужно быть девушкой, чтобы в тебя… влюбиться, - думаю я мимолетно. *** Проходит еще пару месяцев, прежде чем я окончательно понимаю, что действительно глупо и бесповоротно влюбился. На счастье, мне удается найти какую-никакую работу, и она помогает мне отвлечься. Когда я увидел в газете объявление, что в Центральную Библиотеку требуется архивариус, я и не думал, что мне так повезет. Я сходил на собеседование, и мне, конечно же, отказали по состоянию здоровья, но ближе к вечеру в квартире раздался звонок, Шунсуи взял трубку, а потом с таинственной улыбкой передал ее мне. Как оказалось, один из заместителей директора – бойкий старичок Гохан-сан – помнил мое имя еще с тех пор, когда я окончил школу и занял первое место по набранным на экзаменах баллам по всей Японии. Я тогда проводил уйму времени в библиотеке, и невольно примелькался старичку. Его не волновала моя болезнь, потому что мне все равно предстояло работать в архиве, и он взял меня в штат. Теперь на работу я вставал вместе с Шунсуи, и иногда тому даже удавалось уговорить подвезти меня до библиотеки. Домой я большинство времени приходил раньше него и по-прежнему хозяйничал в квартире, только теперь хоть продукты покупал на свои собственные деньги, на что он закатывал глаза и обзывал меня «неотразимым упрямцем». За это время я даже побывал у него в офисе и долго смеялся, глядя на то, как Нанао – его секретарь – заставляет его работать, а Кьораку, завывая, прячется от нее чуть ли не под столом. На улице март, вовсю цветет весна, и я, вышагивая по улице, тут и там встречаю влюбленные парочки, и мысли неизменно возвращаются к Шунсуи. Я ничего не могу с собой поделать, хоть и знаю, что мне не на что надеяться. Просто потому что он мужчина, и я мужчина, и это невозможно, и глупо, и неправильно, но… иногда – во сне – он обнимает меня, и я лежу, стараясь не дышать и не спугнуть момент, и представляю, как он прижимает меня к себе и целует в шею – и лишь адским усилием воли мне удается прогнать накатывающее желание. Апогей настал однажды утром, когда Шунсуи, спросонья приняв меня за какую-то дамочку, прижался своим стояком к моей заднице и попытался завалить. Я вскочил с кровати, словно ужаленный, и заперся в ванне, горя со стыда от того, что мне это понравилось, а Кьораку, гад, потом полдня ходил за мной хвостом и названивал, дико извиняясь и предлагая, чтобы отныне он ложился в гостиной, и, спрашивая, не обиделся ли я. Я ходил красный как рак весь день на работе, зарываясь в книги, а потом пол вечера убеждал Шунсуи, что, нет, я точно не обижен, и, нет, не надо ложиться в гостиной. Я выхожу из аптеки с очередным толстым пакетом лекарств, на которые мужчина все еще выделяет мне деньги, обещая, что если я их не потрачу, я непременно получу от него крупную взбучку, и чуть не валюсь назад, когда утыкаюсь носом в широкую грудь. Шунсуи смеется, удерживая меня за плечи и забирая из моих рук пакет. - Ты сегодня рано, - говорю я, когда он толкает меня в сторону его излюбленного суши-бара напротив дома, - Опять сбежал от Нанао-тян? Он улыбается до ушей, кивая, и заставляет меня заказать кучу вкусной еды. Мы никуда не торопимся, сидим, поедая роллы, и я заставляю его вытереть рот салфеткой, потому что соевый соус уже чуть ли не ручьем течет по его щетине. Он смешит меня, рассказывает, как он провел день, и, может, мне кажется, но, время от времени, я ловлю на себе его чересчур задумчивый взгляд. Когда мы выходим из ресторана, порыв прохладного ветра заполняет мои легкие, и я захожусь в кашле. Шунсуи обнимает меня одной рукой за плечо, поддерживая, а вторую я кладу ему на грудь. Внезапно едкий голос режет по ушам, и когда я вскидываю обратно голову, то вижу перед нами разодетую, размалеванную Ариану. - Так-так-так, ну и кто у нас тут? - Что тебе нужно, Ариана? – мрачно спрашивает Шунсуи, и я чувствую, как его пальцы на моем плече сжимаются чуть сильней. Девушка причмокивает губами, картинно закидывая сумочку на плечо, выставляет одно бедро вперед. - Я смотрю, Шун-кун, ты на почве моего ухода совсем с катушек съехал. Таскаешь мужиков в постель… Кьораку, бледнея, свирепеет и подается вперед, но я удерживаю его рукой на месте, и он, повернувшись боком, плюет в отвращении на асфальт. Увы, Ариана на этом не успокаивается. Боже, какая безмозглая дама! - Ну же, Шун-кун, расскажи мне, как это – трахать в жопу себе подобного?! Не противно тебе держать его член в руках, а? Я встаю между мужчиной и Арианой, и он, стиснув зубы, просит меня отойти, но я мотаю головой и сам делаю шаг навстречу женщине – так, что практически упираюсь носом в ее напудренный нос. - Ему не противно, - говорю я, глядя ей в глаза, - И он не устает повторять, что это в тысячу раз лучше, чем с тобой. Она отшатывается с таким перекошенным выражением лица, что с нее впору рисовать карикатуру. - Вероятно, это потому что тебя имело так много мужиков, что теперь у тебя между ног так широко, что ты не можешь нормально удовлетворить одного единственного. Ариана истерично шлет меня нахуй, ловит такси и уезжает. Как только она скрывается из виду, я прячу лицо в ладонях и жалко стону: - Шунсуи, прости, я сделал из нас геев! - Спасибо! – выдыхает он, смеясь, и утыкается лбом в мое плечо, - Правда… спасибо. Мы возвращаемся домой, и я завариваю ему кофе, а себе делаю чай. Сперва он молчит, но потом расслабляется. - Я думал, я ее урою. Я пододвигаю к нему печенье и смотрю, умиляясь, как мелкие крошки застревают в его щетине, когда он его ест. - И как я мог целых три года любить эту стерву, а? Я молча протягиваю ему салфетку и показываю, чтобы он вытер подбородок. Потом тянусь за своими таблетками в пакете и вчитываюсь в рецепт, вспоминая, сколько мне нужно их принять. - Что ж, по крайней мере, теперь я точно знаю, что больше ничего не чувствую к ней, потому что единственное, что мне хотелось сделать – это задушить ее вот этими вот руками. Джуу… - Ммм? – мычу я, с головой уйдя в чтение рецепта. - Если это «Витавицин», то две перед едой два раза в день. Я слегка краснею, поднимая на него взгляд, и убираю бумажку обратно в коробку. Удивительно! Он уже лучше знает, что и как мне нужно принимать, чем я сам. Шунсуи допивает кофе и вдруг спрашивает: - Джуу, ты сможешь взять хотя бы неделю отпуска в начале лета? Я смотрю на него с удивлением. - Может быть… а что? Он ерошит свои волнистые волосы, встает, убирая чашку в раковину, и отходит к окну. - Я… я бы хотел свозить тебя к морю. Я замираю на месте, но он глядит куда-то в окно, и я не вижу его лица. Он ничего больше не говорит и не поворачивается ко мне, и я слишком сражен его предложением, чтобы что-то ответить. И те неуверенные нотки, что прозвучали в тоне его голоса, заставляют меня ворочаться ночью с бока на бок и лихорадочно думать, почему он вдруг мне такое предложил. *** С каждым днем находиться рядом с ним становится все сложней – желание прикоснуться к Шунсуи растет, и каждый раз, когда мы сталкиваемся плечами в лифте или коридоре, я невольно делаю шаг назад, пряча глаза. Иногда он замечает это, и тогда я вижу, как его взгляд на долгие мгновения задумчиво замирает на моем лице, и в эти моменты я не знаю, куда себя деть. Он поднимает вопрос насчет отпуска за месяц до июля, я пытаюсь отвертеться, но он, как и в других случаях, не принимает моего отказа и чуть ли не собирает чемодан за меня. В Библиотеке намечается ремонт, поэтому Гохан-сан отпускает меня не на неделю, а на целых две, а Ямамото-сан лишь улыбается, твердя, что поездка на воздух пойдет моим легким на пользу – и только тогда я сдаюсь. В жаркий июльский день мы с Шунсуи садимся на поезд – в отдельное купе – и едем на одно из южных побережий Японии, где у него находится собственный курорт. Часа два дороги на него по мобильному дико орет Нанао, которую он, естественно, и не подумал предупредить об отъезде. Когда он, наконец, откладывает трубку, тяжело вздыхая, и откидывается на сиденье, я протягиваю ему холодную бутылку пива, слегка стукнув его донышком по лбу. Он благодарит и улыбается в ответ. Посреди ночи поезд вдруг резко тормозит, и Шунсуи валится с нижней полки с матами на пол. Я помогаю ему сесть обратно и пытаюсь в темноте рассмотреть, не расшиб ли он себе затылок, перебирая его распущенную сейчас шевелюру. Он молчит, а потом резко поворачивается ко мне, и его губы так близко, я делаю вдох и… Поезд трогается с места, меня откидывает назад, и я больно стукаюсь плечом о железную ножку стола. Шунсуи, смеясь, ловит меня, чтобы я не ударился еще чем-нибудь. - Два идиота, ей Богу! – хохочет он, и я заливаюсь смехом вместе с ним. Остаток ночи мы проводим, сидя на полу купе и распивая пиво, поэтому наутро из поезда на станцию выходят две сомнамбулы с мешками под глазами и с начинающимся похмельем. Стажа с алкоголем у него гораздо больше, и я вишу на нем всю дорогу до такси. Когда мы садимся в машину, я, не стесняясь, укладываю голову на его плечо и отключаюсь. Но он, кажется, не возражает, потому что когда он шепчет мне, чтоб я просыпался, моя голова уже удобно покоится у него на коленях. Мы выходим в конце песочной дороги, которая тянется вдоль моря, и Шунсуи потягивается, а я слушаю равномерный шум воды и вдыхаю непривычно влажный морской воздух. Я никогда еще не был на побережье. Мать никогда не брала меня с собой, а в летнее время я всегда торчал в особняке в обнимку с учебниками и книгами. Кьораку успевает схватить мою дорожную сумку, пока я зеваю, и убегает от меня прочь прямо по песку. Я кричу, что сам в состоянии донести свои вещи, но он не слушает и смеется. Мы идем вперед некоторое время, пока не добираемся до небольшого коттеджа почти на берегу. Внутри всего одна комната и маленькая кухонька на пару с туалетом и душем. Когда я вижу всего одну кровать, я вопросительно выгибаю бровь, и Шунсуи потирает шею, нахлобучивая какую-то соломенную шляпу себе на башку. Я-то думал, что хоть в путешествии мы будем спать раздельно. Не то чтобы меня это огорчало, вовсе нет… - Ой, прости-прости, я так привык спать с тобой в городе, что даже не подумал… Что-то в тоне его голоса заставляет меня всмотреться в него, но он прячет глаза под своей дурацкой шляпой. Мы раскладываем вещи, Шунсуи натягивает свои черные плавки, и тут же убегает купаться, простонав, что уже совсем спекся. Я смотрю из окна, как он заходит в море – на его широкую, смуглую спину и подтянутое тело, на его бедра, и, о, черт, даже на его упругую задницу… Я бессильно валюсь на кровать, чувствуя, как горячая волна желания проходит по телу, концентрируясь в районе живота. Черт подери, не надо было ехать, мне же перед ним в плавках щеголять, он же заметит, что я его хочу! Я переворачиваюсь на бок и стону в подушку. Ну, неужели в довершение всей моей нескладной жизни мне обязательно нужно было обнаружить, что я – приверженец нетрадиционной сексуальной ориентации… гей, одним словом. Ох, черт… Когда Шунсуи возвращается из моря весь в соленой воде, стекающей плавными ручейками по спине и плечам, я не выдерживаю и запираюсь в туалете и сижу там так долго, что мужчина даже в волнении спрашивает, не случилось ли чего со мной. На ближайшие дни холодный душ и прохладная морская вода становятся моими сообщниками, которые помогают утихомирить бушующее либидо. Иногда я банально убегаю подальше от мужчины, и подолгу сижу на пляже, чувствуя ласковые прикосновенья ветра в волосах и представляя, что это его руки. Каждый вечер мы заказываем еду из ближайшего городка в четырех километрах отсюда, потому что Шунсуи начисто запрещает мне подходить к плите, аргументируя это тем, что я должен отдыхать, а не работать. По ночам я позволяю себе взять прядку его разметавшейся по подушке шевелюре в ладонь, и нежно вожу пальцами по кончикам волос, тяжело вздыхая от невозможности сделать большее. Мы возвращаемся в город ровно через две недели и, несмотря на все мои переживания, я действительно чувствую себя отдохнувшим. В честь окончания отпуска Шунсуи решает напиться, заказывает на дом две огромные пиццы и салатов и спаивает меня целой бутылкой саке. Мы оба нажираемся до чертиков, дико хохочем, еле добравшись до кровати, потом долго пытаемся поставить будильник на его мобильном, в результате чего я заползаю на его живот и так и остаюсь там, уже не в силах сдвинуться. Отсмеявшись, он какое-то время молчит, а потом вдруг спрашивает, запустив руку в мои волосы и принявшись перебирать мои прямые, седые прядки. - Джуу… а тебе какие девушки нравятся? Я не сразу понимаю вопроса, потому что чуть ли не ловлю оргазм от его ненавязчивой ласки. - Я не знаю, - пьяно бурчу я, покраснев, - У меня никогда не было девушки. Его рука в моих волосах замирает, и он приподнимается на постели. - Так ты, что, девственник, что ль, в свои двадцать шесть? – восхищенно интересуется он с круглыми от удивления глазами. Усилием воли я сползаю с него, переворачиваюсь на другой бок и накрываю голову подушкой. - Если ты намеревался убить меня, заставив сгореть от стыда, поздравляю, ты это сделал! – стону под подушкой, но Шунсуи, пьяно воодушевившись, отнимает у меня единственное укрытие и нависает на локтях над моим бренным телом. Он так близко, что голова начинает кружиться. - Ты целовался хоть? – похоже, он решил добить меня расспросами. Я и так уже в испарине и не знаю, куда себя деть. - Ох… заткнись, - шепчу я, накрывая лицо рукой, но он убирает ее за запястье и заводит за голову, прижимая к постели. Я давлю меж зубов стон, готовый прорваться наружу. Я чувствую тепло его тела, так хочу прижаться к нему, но, нет, нельзя… Ох… - Хочешь, научу? – внезапно шепчет он, и я ничего не успеваю ответить, как его губы накрывают мои. Я замираю, распахивая глаза, и не шелохнусь. Его щетина приятно щекочет и колет кожу, а твердые губы выцеловывают непонятные узоры на моем рте. Ах, да, что же… Я тихо вздыхаю – мне все еще кажется, что это дикий сон – и размыкаю губы. Он запускает вторую руку в мою шевелюру, прижимается ко мне плотней, и скользит языком внутрь. Я цепляюсь свободной рукой за его плечо, неумело отвечая на поцелуй, а он полностью заползает на меня, придавливая весом своего тела к кровати. Ах, нет… нет… Боже, что я делаю… Выгибаюсь под ним, ткнувшись явным желанием в его бедра, и протяжно стону. Он отстраняется, тяжело дыша, и я смутно ощущаю струйку слюны, стекающую по подбородку. Он скользит рукой по моей груди, заползает под задранную майку и сжимает пальцами сосок. Я дергаюсь, живот сводит судорогами, а дыхание вырывается чуть ли не хрипами. - Такой отзывчивый… - заворожено шепчет Шунсуи, теребя мой сосок и поглаживая дрожащий от его прикосновений живот. - Шунсуи… - умоляюще выдыхаю я, - Шунсуи, прекрати, мы перепили… ах, нн… Он целует меня в уголок губ и хитро улыбается, опуская руку поверх джинс на мою ноющий член. - Мне кажется, ты не хочешь прекращать, Джуу, шшш. О, господи, Господи, нет, да что же он вытворяет?! Расстегивает молнию на джинсах и запускает руку под боксеры, обхватывая меня по всей длине. Я задыхаюсь, ворочаясь в его хватке на кровати, и запрокидываю голову, пока он мучает меня медленными движениями, поглаживая головку. Я громко стону, шепча его имя, и мне так хорошо, что из глаз даже катятся слезы. Когда он замечает их, он ускоряет движения рукой, и совсем скоро я взрываюсь под ним, выплескивая семя на его ладонь. Он пьет мой крик последним поцелуем, который отправляет меня в блаженное забытье. Шунсуи… ах-хах… Я… тебя… *** Когда я просыпаюсь под звон комнатного будильника, его уже нет. В теле приятная истома, но я заставляю себя подняться и иду в душ. Воспоминания о случившемся стоят перед глазами, и я никак не могу согнать глупую улыбку с губ. Я настолько увлечен, что меня не беспокоит даже похмелье. Даже если эта ночь ничего для него не значит, думаю я, по-крайней мере у меня останется это воспоминание. И это, несмотря на всю горечь, действительно делает меня счастливым. Я столько боли наелся за всю свою жизнь, что не могу растрачиваться на такие вещи, как жалость к себе. Я по-быстрому одеваюсь и выхожу на кухню попить перед выходом чаю. Я не сразу замечаю записку, лежащую на столе. Я беру бумагу в руки и смотрю на лихорадочные строки, написанные, скорее всего, впопыхах. Кое-где текст перезачеркнут аж три раза, и я невольно улыбаюсь, несмотря на то, что грудь сдавливает в волнении. Я сажусь на стул и читаю. «Джуу! Доброе утро, я завел тебе будильник. Надеюсь, ты не проспал. Я должен уехать. Я… давно планировал эту командировку, но все откладывал и… вот… Ладно, я признаю. Я позорно бегу. Я… я не знаю, как смотреть тебе в глаза. Только не подумай – я не сожалею. Напротив – ты замечательный… Я, черт, я не знаю, что еще написать – в голове полная каша. Мне нужно время, чтобы во всем разобраться. Прости, если обидел тебя тем, что случилось. Мы действительно перепили, но… Ах, черт, я жалок. Прости еще раз. Надеюсь, что бы ни случилось, я не потеряю в твоем лице друга… Ох, нет, я не имею в виду, что хочу остаться всего лишь друзьями… Вернее, хочу, но… Господи, когда я вернусь, просто дай мне кулаком по роже, оки-доки? И не смей запускать свое здоровье. Ты знаешь, где деньги лежат, ок? Ну, все, я побежал… Прости-прости. Целую, то есть… до встречи. Хотя нет… целую. Шунсуи». К концу записки я уже откровенно смеюсь. Похоже, у него в голове на самом деле полная каша. Неудивительно, что он сбежал. Я бы тоже, наверно, сбежал, если б всю жизнь спал с девушками, а потом ни с того ни с сего уложил в кровать мужика. Похоже, придется дать ему время. И, наверно, не мало… Во всяком случае, теперь у меня есть шанс, на который я и не смел надеяться. Я иду на работу, окрыленный надеждой, и на радостях перелопачиваю столько книг, что Гохан-сан выписывает мне премию на два месяца вперед. По вечерам без Шунсуи квартира кажется пустой, и я стараюсь подолгу зависать на работе, ложусь спать рано и считаю каждый новый день. Кьораку не звонит, но регулярно пишет мне из Европы на е-мейл, рассказывая о своих делах и жалуясь на то, что там роллы делают не так вкусно. Когда наступает осень, я с сожалением сообщаю ему в аське о том, что суши-бар рядом с домом переделали в итальянский ресторан, и получаю столько гневных смайликов в ответ, что у меня зависает ноутбук, и приходится его перезагрузить. К концу сентября мы чатимся чуть ли не каждый вечер (у меня – вечер, у него – утро), но никто из нас так и не поднимает тему о произошедшем. В середине октября, когда за окном начинают лить проливные дожди, в конце одной из бесед он вдруг пишет «Джуу… я соскучился», и я отвечаю ему коротким «Я тоже». В конце ноября выпадает первый снег, я лежу в кровати, обложившись одеялами, чтобы, не дай Бог, не заболеть, мне не спится, и я смотрю по телеку какое-то глупое шоу, в котором бабы вовсю поносят мужиков – благо, что на следующий день выходной. Ближе к утру вдруг звонит городской телефон, и я с удивлением беру трубку. Я не верю своим ушам, но это Кьораку. - Привет тебе из Испании! – смеется он, и я, нахмурившись, спрашиваю: - Шунсуи, ты что, набрался там? Он тяжело вздыхает. - Ничего-то от тебя не утаишь, Джуу. Вот я до сих пор не понимаю, как ты в тот раз определил по аське, что я навеселе? Теперь уже смеюсь я. - Ну, это несложно было. Разве можно в одном простом предложении сделать столько ошибок? Он хохочет и, судя по звукам, отпивает что-то из бутылки. - А ты чего не спишь? – бурчит он уже серьезней, - Так быстро трубку взял, у вас там утро почти. В гостях что ли кто? В его вопросе столько едва скрытых эмоций, что это заставляет меня улыбнуться и сжать телефон чуть сильней. - Просто не спится. Смотрю бред по телеку. - Правда? – он вздыхает, переспрашивая, и в моем голосе проскальзывают стальные нотки, когда я отвечаю: - Шунсуи. Я. Один. Он молчит какое-то время, а потом шепчет – так, что я еле слышу: - Прости, не знаю, что на меня нашло. Ты там… не болей. Я… позвоню еще. Он вешает трубку прежде, чем я успеваю что-то сказать. Черт! Я так хотел спросить его, когда он вернется… Почему-то по аське я никогда не набираюсь храбрости это сделать. Тем не менее, услышать его голос было… здорово. Будто глоток холодной воды в пустыне. В следующий раз он звонит только через три недели – в двадцатых числах декабря. Люди за окном лихорадочно бегают за елками и подарками, готовясь к Новому Году, и я тоскливо гляжу на маленькую елочку в углу спальни, которую купил два дня назад. Мне опять не спится, и я вырезаю и склеиваю собственноручно нарисованные елочные игрушки. Я усмехаюсь – да, мне настолько одиноко, что вырезание лошадок, дракончиков и зайчиков становится для меня настоящей отдушиной. - Ну, как там Италия? – спрашиваю я его, вешая сине-зеленого щенка на елку. В трубке слышен странный шелест, и Кьораку отвечает каким-то чересчур подавленным голосом. - Дождливо, Джуу. А ты чего опять не спишь? Я вздыхаю, вертя в руке полоску желтого серпантина. - Наряжаю елку. - Елку? Правда? – улыбается Шунсуи, - Ты купил елку? Я не знаю, почему, но я дико раздражаюсь и повышаю голос. - Да, черт подери, я купил елку и поставил ее в угол спальни. И теперь наряжаю ее! Шунсуи молчит, а потом осторожно интересуется: - Джуу, все в порядке? - Да, - равнодушно отвечаю я, резко вешаю трубку, отшвыриваю от себя все елочные украшения и иду спать. Я жду еще где-то десять минут, но он не перезванивает. Боже… как я устал ждать… Только позже я понимаю, что он так и не поздравил меня с днем рождения. Новый Год я встречаю в полном одиночестве, отказавшись посетить библиотечный корпоратив и поставив перед собой сиротливый бокал шампанского. Шунсуи выбирает именно тот момент, когда я размазываю слезы и сопли по щекам, чтобы позвонить. Он поздравляет меня, бодро зачитывая длинный список пожеланий, а я молчу, слушая его такой далекий голос и вспоминая, как он целовал меня той далекой ночью почти полгода назад. - И тебя… с Новым Годом! – хриплю и истерично смеюсь я, швырнув бокал шампанского о стену кухни. - Джуу? Ты не заболел? Все нормально? Забота в его голосе становится последней каплей. - Вернись, ублюдок! – кричу я в трубку, чуть ли не брызжа слюной, и он мгновенно затыкается. Я приваливаюсь спиной к стене кухни и скольжу по ней вниз – прямо на осколки, обнимая себя за колени. Слезы градом катятся по щекам, и он, наверно, слышит мои всхлипы. - Ублюдок, вернись, - повторяю я, сжав зубы, - Господи, как я тебя ненавижу. Как же я тебя ненавижу… Я настолько погружаюсь в себя, что не сразу разбираю, что он мне там бормочет в ответ в трубку. - Джуу, Джуу, слышишь меня, слышишь? - Что? – сипло спрашиваю я, утыкаясь лицом в порезанную об осколок бокала ладонь. - Я прилечу завтра. Я обещаю. *** Я не знаю, зачем готовлю ужин к его приезду. Больше всего мне хочется надеть ему эту кастрюлю с карри на голову. Я брожу по квартире, переставляя туда сюда вещи, и тереблю забинтованную руку. Я хочу его видеть. Я не хочу его видеть. Я устал. За окнами вихрится январский снег, налегая на толстое стекло. Хоть я и принимаю лекарства, последнюю неделю я чувствую себя не очень хорошо – может, это из-за переживаний или холода? Лучше бы сходить к Ямамото-сану провериться… Звонок в дверь заставляет меня замереть. Я делаю глубокий вдох и иду открывать. Кьораку стоит на пороге, а за его спиной два огромных чемодана. Он все такой же – высокий и подтянутый, только еще смуглее – наверно, загорел в Италии – извечная щетина на лице, а волосы собраны в небрежный хвост. Он не улыбается, но от него так и разит теплом и жизнью. - Прости, я не рискнул искать ключи в багаже… - посмеивается он, рассматривая мою равнодушную мину. Боже… козел. Я не могу себя остановить - пальцы сами сжимаются в кулак, и я выбрасываю вперед руку и попадаю прямо в его наглое, самодовольно лицо. Хорошо, что я не задел его по носу, но вот синяк и рассеченная губа ему точно обеспечены. Я захлопываю перед ним дверь, приваливаюсь к ней спиной и складываю руки на груди. С минуту он чертыхается в коридоре, видно, потирая подбородок, а потом стучится с просьбой открыть. - Хороший удар, Джуу. Пусти меня, ну, пожалуйста. - Нет, - отрезаю я, глядя в потолок, - Можешь лететь себе дальше, что у тебя там по очередности – Португалия, Египет, ЮАР? Он молчит и тяжело вздыхает. - Прости, прости, пожалуйста. Да, я виноват… Откроешь? - Нет, - повторяю я, пиная в ярости дверь, а потом вдруг кашляю, привалившись к ней плечом, и приступ настолько силен, что заставляет меня опуститься на колени, забрызгивая кровью половик. Мне становится нечем страшно, потому что у меня давно такого не было, и медикаменты должны были подавить подобные проявления болезни. Мне никак не вздохнуть, я сгибаюсь пополам, харкая кровью и легкими, в груди адская боль, и пред глазами темнеет. Шунсуи что-то кричит, но в ушах стоит звон, и я ничего не разбираю. Я ненадолго прихожу в себя уже на скорой. Я в респираторе, надо мной суетятся врачи, вкалывая в вену что-то шприцем. Кьораку сидит, не мешаясь, в углу, и у него такое выражение лица, что мне вдруг хочется его обнять, несмотря на всю обиду. Но я все равно не могу пошевелиться, и отключаюсь. Когда в следующий раз я открываю глаза, я уже в больнице. Шунсуи спит, сидя на стуле и сложив голову на руки, на краю моей койки. На сердце разливается тепло, и я тянусь ладонью, чтобы прикоснуться к его плечу. Он вскидывает голову, на подбородке красуется синяк, и я осторожно провожу по нему пальцами. Я под капельницей, но без дыхательных трубок, хоть буквально слышу, как хрипят мои гнилые легкие при каждом вдохе и выдохе. - Больно? – спрашиваю я, скользнув рукой на его рассеченную губу. - Господи, нет, - шепчет он, - Я думал, ты умрешь! Черт подери, если б я не прилетел, то ты… ты… Он подается вперед, утыкаясь лбом куда-то в район моего живота, и стискивает зубы. - Не умирай, пожалуйста, Джуу. Ты… мне нужен, слышишь? Я уже не смогу без тебя. Я слабо улыбаюсь и ерошу его спутанные волосы. В этот момент в палату заходит Ямамото-сан и покрехивает, привлекая наше внимание. Шунсуи, потирая глаза, отсаживается назад, а я поворачиваюсь к старичку. - Ну, что, ребятки, расклад такой. Похоже, Джуу, твои легкие слишком привыкли к тем препаратам, что ты принимаешь. Мы, конечно, можем заменить их другими, но через год-другой результат будет тот же. Шунсуи в волнении трет затекшее со сна плечо и тихо спрашивает: - Что вы предлагаете, Яма-джи? Старик переводит взгляд на мужчину. - Две недели интенсивного курса по очищению с принятием новых препаратов – здесь, в больнице – и сразу же – операцию. У меня глаза ползут на лоб, и я даже слегка закашливаюсь – больше от неожиданности, чем от позыва. - Да, Джуу, я хочу вырезать существенную часть твоего правого легкого и навсегда отлучить тебя от этой болезни. Если все сложится удачно, ты, наконец-то, сможешь жить спокойно и счастливо, а если… если нет, то удаление этой гнили существенно продлит тебе жизнь – на несколько лет точно. Я грустно улыбаюсь. - Простите, Ямамото-сан, но у меня нет столько де… - Я заплачу за все, - Шунсуи перебивает меня, в его взгляде сталь, но я шиплю на него в ответ: - Даже и не думай, ты не посмеешь! - Еще как посмею! – ухмыляется он, берет моего лечащего врача под руку и выводит его в коридор. Не могу поверить! Засранцы! Они точно сговорились! На следующий день меня пичкают новыми лекарствами, и все две недели устраивают разные процедуры, от которых я на стенки лезу и хочу угробить Шунсуи, но он лишь изредка попадается мне на глаза и именно в те моменты, когда я не могу выйти из палаты. Операция планируется на раннее утро, и накануне вечером я не могу не нервничать. Ямамото-сан доволен результатами анализов после интенсивного курса, и ободряет меня, но я успокаиваюсь лишь запоздно, когда Шунсуи, думая, что я сплю, заходит в палату и садится рядом. К этому времени введенное мне наперед успокоительное и транквилизаторы начинают действовать, и я не в силах разозлиться, особенно, когда он берет мою руку в свою. - Ты ответишь за все это, - шепчу ему я, сплетая с ним пальцы, и он улыбается, а в его глазах столько тоски и тепла, что у меня екает сердце. - Обязательно отвечу, - кивает он, - Ты только дыши. Мы молчим некоторое время, я наслаждаюсь теплом его руки и когда чувствую, что меня начинает капитально вырубать, кладу вторую ладонь на его щеку. Он колючий, и я вспоминаю, как его щетина царапала мою кожу, когда он меня целовал. - Шунсуи… если вдруг что… спасибо тебе за все и… - Тише! – шикает он, - С тобой будет все в порядке, иначе я тебя с того света достану. Моя рука бессильно падает обратно на постель, и я закрываю глаза. -… если что… я хочу, чтобы ты знал… Я… тебя люблю. Может, мне кажется, но, проваливаясь в долгий сон, я чувствую, как его твердые губы ненадолго опускаются на мои. Не знаю… я сплю. *** После операции я чувствую себя настолько дерьмово, что временами действительно хочу сдохнуть. Я лежу в отдельной палате реанимации под сложной системой респираторов, и ко мне никого не пускают, кроме хирурга, врача и медсестры. Когда я не под наркозом, мне удается увидеть машущего мне Шунсуи за разделяющим нас стеклом палаты. Я мучаюсь еще где-то месяц прежде, чем меня переводят в обычное отделение, где Ямамото-сан радостно сообщает, что, несмотря на возникшие в процессе проблемы, операция прошла успешно. Он хлопает меня по плечу и уверяет, что это целиком и полностью благодаря моей воле и выдержке. И хотя по-настоящему станет известно, побороли ли мы болезнь гораздо позже – когда пройдет достаточно времени, старичок светится оптимизмом и даже украдкой утирает слезу, не уставая повторять, что я заслужил положительный исход и что все непременно устаканится. Я звоню Кьораку на работу, чтобы сказать, что теперь меня можно навещать когда угодно, он яро матерится и уже через час влетает в палату. Я как раз разминаю уставшие от долгого лежания ноги, стоя посреди помещения, и он чуть не валит меня на пол, когда заключает в объятия. Я утыкаюсь носом в его белую рубашку и обнимаю его в ответ, скользя руками под черный пиджак на широкую, надежную спину. Он в брюках и, наверно, я сорвал ему какую-нибудь важную встречу. - Ты такой бледный, - говорит он, - А в этой сорочке вообще похож на привидение. Я тихо смеюсь, наслаждаясь близостью его тела, и мы еще долго стоим так. Он ничего не говорит по поводу моего признания, а я не хочу поднимать эту тему – пусть все будет так, как будет, главное, что он рядом, и я нужен ему. Я валяюсь под присмотром и капельницами в больнице еще три месяца и порядком от этого устаю. Шунсуи проводит со мной уйму времени, но все-таки он директор огромной организации и вынужден иногда пропадать на работе. Тем не менее, он заезжает ко мне и утром, и вечером, и привозит мне пакетами вкусные обеды из ресторана, и в итоге больше половины всего ест сам. Из Библиотеки меня, конечно, увольняют, но я не в обиде. Гохан-сан лично навещает меня, извиняясь, и подкидывает мне интересную мысль по поводу написания книги, оставляя визитку своего знакомого, заведующего крупным издательством. Мне всегда удавалось превосходно писать сочинения, в свое время я прочитал уйму современных книг, и мне кажется, что у меня действительно может получиться. Я начинаю делать наброски, когда Шунсуи не отвлекает меня своими глупыми шуточками и жалобами на грозную Нанао-тян. Наконец, Ямамото-сан, скрепя сердце, отпускает меня восвояси. Легкие стабильны, и пока никаких признаков туберкулеза, и это хороший знак. Шунсуи забирает меня на машине, и мы едем домой. Когда мы тормозим на парковке у небоскреба и выбираемся наружу, откуда ни возьмись перед нами вырастает Ариана и явно собирается подойти к нам – краем глаза, я даже вижу хищный блеск в ее глазах, но Шунсуи вдруг прижимает меня к себе и впивается поцелуем в мои губы. От неожиданности я вздыхаю, приоткрывая рот, и он тут же скользит языком внутрь. Ариана дико краснеет, спотыкается на полпути и быстро уходит. А поцелуй, который, может, и предназначался для того, чтобы ее отвадить, все длится и длится. Шунсуи кусает мои губы, вовлекает мой язык в странный танец, проводит им по ряду зубов, отстраняется, чтобы поцеловать уголок рта, и снова не дает мне вздохнуть, будто пьет меня, как амброзию – напиток богов. Я невольно стону и доходит до того, что он почти укладывает меня на капот машины. Джинсы становятся слишком тесными, я уже чуть ли не трусь об него, цепляясь за его вызывающе розовую футболку в цветочек на спине – на дворе май и ранее лето. Он запихивает свою руку в задний карман моих джинсов, хватая меня за задницу, и притягивает ближе и – о Господи – я чувствую, что он хочет меня в ответ, и я почти взрываюсь… когда нас матами вдруг прерывает охранник с парковки и орет, чтобы мы нашли себе другое место для разврата. Шунсуи быстро извиняется, ставит свою красную феррари на сигнализацию и уводит меня за руку прочь. Когда мы уже в лифте, я замечаю, что на его лице такое же ошеломленное выражение, как и у меня. Мы переглядываемся, и он слегка краснеет, и я, хохоча, толкаю его в плечо – он смеется в ответ, и я никогда еще не был так счастлив оказаться дома. Это маленькое происшествие не выбивает нас из колеи, однако, Шунсуи не торопится с действиями в моем отношении, и я ласково думаю, какой же он трусишка, несмотря на то, что из нас двоих девственник тут я и только я. Поскольку теперь я безработный, я усаживаю себя за написание книги, на время смирившись, что кормильцем в доме будет Шунсуи. В один из вечеров в разгаре июля, ему удается свиснуть у меня из-под носа несколько исписанных листков, я пытаюсь их вырвать назад, но он вдруг серьезнеет и выдает: - Джуу, это же… очень хорошо. Дай почитать сначала, а? Я обзываю его лжецом, но он мотает головой. - Честно. Я очень хочу это прочитать. Похоже, он становится моим первым поклонником, и каждый день теперь я вынужден зачитывать ему новые страницы. Он никогда не стебет мои косяки, а несколько раз даже вставляет пару дельных советов по поводу сюжета, и доходит даже до того, что я начинаю обдумывать, не записать ли его в соавторы. В августе Шунсуи везет меня на целый месяц на море и валяет в песке. По ночам мы сидим на берегу и смотрим на звездное небо, и когда он вдруг спрашивает меня, почему я так часто запираюсь от него в туалете и в душе, я, краснея, сдаюсь и отвечаю, что просто невыносимо хочу его. Он говорит «О…» и надолго затыкается, пока я игриво не запускаю в его шевелюру горсть песка и не убегаю от него по берегу, а он подхватывает игру и, хохоча, гонится за мной. В середине осени я отношу свою книгу в издательство и через неделю получаю ответ, что книга непременно пойдет в тираж в следующем месяце, и Шунсуи на радостях усаживает меня на кухонный стол и дарит с ума сводящий поцелуй. Он заползает руками под мою домашнюю белую футболку и ласкает разгоряченную от его прикосновений кожу, долго теребит соски и целует шею, сжимая мои плечи. Он позволяет мне обхватить свои бедра ногами, и я лихорадочно умоляю его не мучить меня больше – и мне так страшно, что он сейчас разомкнет объятия, что ему приходится сцеловать нахлынувшие на мои щеки слезы. Но нет, он расстегивает молнию джинс, обхватывает меня рукой, и я впиваюсь ладонью в его плечо, потому что голова дико кружится, и я боюсь упасть. Но в следующий момент я не понимаю, что он делает, когда он опускается на колени между моих ног и придвигает меня ближе к себе на край стола. - Бабы умеют, что я, не смогу что ль… - бормочет мужчина, и я давлю крик, когда он берет меня в рот и начинает посасывать головку, постепенно заглатывая все больше и больше моей длины. Его рот влажный и тесный, и это так грязно, и так хорошо, что я наклоняюсь вперед, цепляясь скрюченными пальцами за майку на его спине. Наверно, тем трем ублюдкам с улицы, которые дружно поебали меня в рот, было также хорошо, думаю я, слушая, как собственное дыхание вырывается всхлипами. Но Шунсуи, кажется, нравится это делать, потому что он даже умудряется улыбнуться, когда поднимает глаза и встречает мой, едва осмысленный, взгляд. Совсем скоро я со стоном кончаю, едва успев предупредить его, стукнув рукой по плечу, но он жадно пьет мое семя. Я падаю в изнеможении назад на стол, и мужчине приходится тащить меня до кровати самому. Я хочу дотронуться до него, но он качает головой, просто обнимая меня под одеялом. - Потом, Джуу, ладно? Подожди еще немного, прошу тебя. Мне кажется это забавным. Он только что сосал мой член и делал это с явным удовольствием, и все еще боится признать, что он наполовину гей. Би. Я улыбаюсь в такт этой мысли, прижимаюсь к нему и слушаю, как бьется его сердце. Я буду ждать хоть вечность, думаю я. *** Перед зимними праздниками я проверяюсь у Ямамото-сана, и старичок широко улыбается. - Ни следа болезни, Джуу! Но, смотри, в любом случае не болей и береги себя. Надеюсь, ты не появишься здесь раньше, чем через полгода на плановой. Кстати, я читал твою книгу - отменная вещь, пиши еще. В порыве радости я обнимаю старика и благодарю его за все. Потом я долго брожу по магазинам, выбирая новогодний подарок для Шунсуи. Гонорар за книгу жжет карман, и мне действительно хочется чем-нибудь порадовать мужчину. Я хожу по торговому центру, рассматривая товары, а потом быстро прячусь за большую колонну, когда вдруг впереди замечаю Кьораку с какой-то пышногрудой бабой. Кажется, они просто разговаривают, но я все равно скриплю зубами, осторожно выглядывая из своего укрытия. На прощание он целует ее в щеку, а я, уговаривая себя не злиться и не делать глупых, ревнивых выводов, решаю, что на сегодня с меня покупок хватит. Когда Шунсуи приходит домой, я режу салат и игнорирую его начисто. Он шастает за мной по пятам и, наконец, зажимает в гостиной у стеллажа с книгами. - Джуу, что не так? Я отворачиваюсь от него, но он терпеливо ждет, не выпуская меня. Я заставляю себя расслабиться, кладу голову на его плечо и обнимаю его за талию. Он гладит меня по волосам, бормоча что-то успокаивающее. - Прости, - шепчу я, - я просто… ммм… кажется, слегка глуплю. Он толкает меня на диван, садится рядом и массирует мне шею и плечи. - Давай, выкладывай. - Я сегодня был в Центре, - неуверенно говорю я, а щеки заливает румянец, - Ну и… видел тебя с какой-то женщиной… рыжей… вот. Он оттягивает мою голову назад за волосы, и я наблюдаю вверх тормашками, как он медленно, понимающе ухмыляется. - Ревнуешь что ль? Я упорно молчу, а он целует меня в лоб. - Не стоит. Это была Рангику. Мы учились вместе в университете. Она просто хороший друг. Не могу сказать, что не хотел ее завалить, когда был моложе, но я слыл таким бабником тогда, что она пресекла все мои потуги еще в самом начале. Она веселая, как-нибудь я вас познакомлю. Я вздыхаю и улыбаюсь. В мой день рождения двадцать первого декабря Шунсуи затаскивает меня на вечеринку одного из своих университетских друзей – Зараки Кенпачи - в честь Нового Года и знакомит меня с кучей людей. Меня принимают с радушием, и через час я уже чувствую себя, будто в своей тарелке. Здесь же я знакомлюсь с Уноханой Рецу – двоюродной сестрой Кьораку, и та окидывает меня странным взглядом и тут же вовлекает в разговор. Она очень проницательна, и я совсем не удивляюсь, когда Рецу в разгаре вечеринки уводит меня на балкон. - Я все хотела увидеть ту девушку, которая привела моего брата в такое состояние, что он был вынужден сбежать из Японии на целых полгода и переосмыслить всю свою жизнь. А теперь я вижу перед собой парня, и все становится ясно, как на ладони, - улыбается она, опираясь на перила. - Он тоже заставил меня многое переоценить, - отвечаю я, искренне улыбаясь в ответ. Ее темные глаза впиваются в мои, и она резко спрашивает: - Любишь? Я киваю и, наверно, она находит в моем спокойном взгляде нечто такое, что приходится ей по душе. Мы болтаем о моей книге и сплетничаем о Кьораку, пока тот – уже навеселе – не врывается на балкон и не утаскивает меня знакомиться с опоздавшей Мацумото Рангику. К концу вечера я уже вовсю пью на брудершафт с половиной толпы и пьянею настолько, что Шунсуи приходится перекинуть меня через плечо, чтобы донести до машины. Новый Год мы встречаем вдвоем, обложившись вкусной едой и аж двумя елками, которые в этом году мы украшаем вместе. Я боялся, что ему будет скучно этим заниматься, но он бросился мне помогать с таким рвением, раскрутил весь серпантин и рассыпал весь дождик, что я чуть не пришиб его только что вырезанной звездочкой. В конце января, когда я уже вовсю пишу свою вторую книгу, я получаю неожиданный звонок от матери. Она просит меня приехать в особняк, убеждая, что нам есть о чем поговорить. Я долго сижу на кухне в прострации, размышляя, ехать или нет – в конце концов, родители не поленились даже связаться с издательством, чтобы найти меня. Только я не понимаю, зачем им это нужно. Шунсуи приходится щелкнуть меня по лбу, чтобы я обратил на него внимание. Я рассказываю ему о том, что случилось, и он трет переносицу. - Ну, поехали на выходных тогда? Я смотрю на него круглыми глазами, и он ненадолго прижимает меня к себе. - Я же не могу оставить тебя одного на растерзание этим монстрам? Мне остается только благодарно и согласно кивнуть. Утром в субботу – перед отъездом – я настолько нервничаю, что даже руки дрожат. Кьораку вытаскивает меня силком из постели и ставит под душ спиной к себе, и это совершенно неожиданно, но он остается вместе со мной. Он долго целует мою шею и плечи, водит руками по груди, животу и бедрам, и когда мое дыхание сбивается, берет меня в ладонь и долго мучает медленными движениями. Я вжимаюсь в его объятия, откидываю голову ему на плечо и тихо постанываю от ярких вспышек удовольствия. Шунсуи держит меня, когда я кончаю, потому что сил в коленях уже нет, а потом вдруг резко разворачивает меня к себе, чуть ли не кидает на стену – так, что мои собственные волосы хлещут по щекам – и вжимается бедрами в мои, рыча и кусая мое плечо. Я… ах, его желание трется об меня, и я впиваюсь ногтями в упругие мышцы на его руках, пока он тяжело дышит, размазывая мое податливое тело по стене. В какой-то момент он глухо стонет, матерится и кончает. Я никогда в жизни не видел ничего более возбуждающего. - Черт, как я… давно хотел это сделать… - хрипит Шунсуи, вытаскивая меня из душа. - Что ж не делал? – смеюсь я, снова развалившись на кровати. Только теперь полностью расслабленный. - Ммм, хмм, - неопределенно отвечает он, довольно зевая и натягивая черные джинсы. Мы одеваемся потеплее, я забираю в хвост волосы, и мы выходим. Шунсуи усаживает меня в черный инфинити, вероятно, намереваясь не ударить лицом в грязь перед моими родителями, и каждый раз, когда мы останавливаемся на светофоре, я кладу свою руку поверх его, лежащую на рычаге сцепления. Он улыбается, и иногда сплетает со мной пальцы. Особняк едва ли изменился за прошедшие годы – лишь сменились лица охранников при входе. Мать с отцом встречают нас в одной из вычурных гостиных, предназначенных для приема гостей – в пышных нарядах и с фальшивыми улыбками на губах. Меня заметно коробит, и Шунсуи замечает это. - Джууширо, мы так рады видеть тебя! – говорит отец, и мать вторит ему. - Да, дорогой, мы слышали о твоем успехе с книгой и хотели сказать, что так гордимся тобой… Не познакомишь нас со своим другом? - Он не друг, - равнодушно объявляю я, - Он любовник. Мать давится своими словами, а у отца такое выражение лица, словно он только съел кучу дерьма. - Что вы хотели? – спрашиваю я их, впиваясь пальцами в ткань толстых, зимних джинсов, - Что-то вас не шибко интересовала моя жизнь до того, как я стал известен, благодаря книге… Отец прочищает горло, видно, настраиваясь на деловой лад. - Дело в том, Джууширо, в общем, мы подумали – мы уже немолоды… Нам все-таки нужен наследник и… Я сразу мотаю головой. - Вы сами меня похоронили. Сперва выгнали из дома, чтобы я подох на улице, как мусорная крыса. Кажется, испугались туберкулеза, верно? А потом еще и похоронили так пышно, устроили такой спектакль – я сам рыдал, честно! Мать подается вперед. - Но, может, мы сможем загладить эту ошибку со временем, Джууширо? Возможно, достичь понимания… Ну, все, это – последняя капля. Я встаю с дивана. - Достичь понимания? – шиплю я, - Где вы, черт подери, были, когда я задницу на учебе рвал, чтобы стать для вас достойным преемником? Где вы были, когда мне поставили диагноз, который испугал меня до чертиков – собирали мои вещи, ха-ха? Где вы были, когда я начал харкать кровью, думая, что уже умираю? Где вы были, когда меня ебали в рот трое чертовых подонков прямо на грязной улице, а? Вы… Вы… Господи… Шунсуи берет меня под руку и уводит в сторону выхода. - Пойдем, Джуу. На прощание я оборачиваюсь и добавляю: - Можете подавиться своим наследством. Мне ничего от вас не нужно. Даже нет, не так… Я ничего от вас – не хочу. Когда мы садимся в машину, я откидываюсь на сиденье, запрокидывая голову, и тихо плачу, закрыв лицо руками. Кьораку глядит меня по бедру. - Кажется, все-таки, твои слова под конец проняли твою мать. Она всплакнула. - Поехали домой, - говорю я. Я думаю о том, что если когда-нибудь и смогу их простить, то точно не сейчас. Инцидент с родителями тревожит меня еще где-то несколько дней, но Шунсуи выбирается с работы пораньше и выгуливает меня то в кино, то в театр, то в ресторан, и совсем скоро я успокаиваюсь. Я наслаждаюсь жизнью и неторопливыми поцелуями по утрам и на ночь, которых с каждым днем становится все больше; активно общаюсь с Рецу, выбираюсь за шмотками вместе с Рангику; регулярно забегаю в больницу поболтать с Ямамото-саном; исписываю тетради и листы, творя, и я никогда еще не был так счастлив. В середине весны выходит моя вторая книга, тираж уходит с прилавков еще лучше, чем в прошлый раз, и мы с Шунсуи напиваемся до чертиков. Я валяюсь в пьяном угаре посреди нашей широкой кровати, и мужчина вдруг заползает на меня, придавливая весом своего горячего тела к простыням. - Джуу… Джуу… я больше не могу терпеть, - шепчет он, - Я хочу тебя. - Какого черта ты вообще терпишь? – смеюсь я, обнимая его за шею. - Но как же… Я же тридцатидвухлетний бабник со стажем. Я не могу вот так вот сразу переквалифицироваться! Ох, черт, ах-ха, у меня сейчас будет смеховая истерика точно. - Шунсуи… Ты. Сосал. Мой. Член. Ты трогал его руками, ты терся об меня своим. Неоднократно. И тебе нравилось. Включи уже логику, а? Он на минуту задумывается, а я, улыбаясь, вожу пальцем по его щетине. Какой он неряха! Но все равно самый лучший. - Но… как же ты? Ты ведь тоже мужик… Вот так вот просто… ляжешь под меня? - Шунсуи, - обреченно стону я, - Я лягу под тебя, и на тебя, и сбоку тебя и куда угодно – лишь бы с тобой, потому что, Господи, это же ты - ты - понимаешь? Он проводит рукой по моему оголенному животу, и я довольно вздыхаю. - Тогда… можно? В его голосе столько желания и столько страха, и я вдруг отчетливо понимаю, что этот дурачок все это время просто боялся меня обидеть. Я отвечаю ему «да», одновременно приходя к выводу, что быть девственником не всегда так уж, пожалуй, и плохо. Даже в свои двадцать восемь. Он ласкает меня до умопомрачения – он очень нежен и ласков, покрывает меня везде поцелуями, а потом властно сжимает ягодицы, привлекая к себе. Он долго готовит меня и делает это так уверенно, что я не могу не поинтересоваться: - Откуда ты знаешь… ах… что делать? Он улыбается, раздвигая мои бедра шире, и целует мою коленку. - Ну, скажем, некоторым девушкам нравится и там… Я закатываю глаза и отдаюсь на волю его рук. - Расслабься, Джуу, ладно? – просит он, наконец, нависая надо мной. Он медленно входит, и – ах, черт – это больно, но я смотрю на его лицо, на стиснутые судорожно зубы, и это того стоит. - Боже, какой ты тугой и тесный, - задыхается Шунсуи, проникнув в меня до основания, - Тебе не больно? Он замирает во мне и долго гладит по волосам, пока боль не отступает. Когда остается просто ощущение крайней заполненности, я шепчу ему: - Давай. Он толкается в меня, и первые несколько толчков болезненны и неприятны, но потом он задевает что-то внутри, и я выгибаюсь под ним на кровати с таким стоном, что он сперва пугается, что сделал что-то не так. - Все здорово, - хрипло уверяю я, царапая ногтями его спину, - Сделай так еще раз, пожалуйста. - Что, так хорошо? – удивляется он и снова входит под тем же углом. - Да, о Господи, да… Это божественно. С каждым новым толчком я кричу все громче и доходит даже до того, что я матерюсь, умоляя его не останавливаться, как распоследняя уличная шлюха. - Мне тоже хорошо, Джуу, - рычит он, вбивая меня в постель, и эта простая фраза бросает меня за грань. Я изливаюсь на свой живот, а Шунсуи толкается в меня еще несколько раз и тоже кончает. Мышцы на ногах дико ноют, руки и даже губы дрожат, я ловлю воздух всхлипами и улыбаюсь, думая о том, что завтра вряд ли смогу нормально ходить… если вообще смогу – поправляю себя я, когда позвоночник простреливает резкой болью, когда я медленно расслабляю ноги, опуская их на кровать. Я не сразу понимаю, что Шунсуи отрубился прямо во мне. Но когда до меня доходит, я заливаюсь смехом, несмотря на неудобство и боль. Ах, он – маленький ленивец. Он тяжелый, и я дико краснею, когда мне собственноручно приходится вытаскивать его весьма внушительное мужское достоинство, но, наконец, мне удается выбраться из-под него, и я укрываю нас одеялом. За окном льет весенний дождь, омывая погрязший в грехах город, и слушать его, лежа в теплой кровати и глядя на то, как Шунсуи спит на животе и бурчит что-то невразумительное – пожалуй, одно из самых замечательных времяпрепровождений в моей жизни. Наутро я бужу его, целуя в плечо, и он долго и лихорадочно извиняется за то, что отключился прямо так, а потом, глядя на то, как я еле-еле ползаю по дому из-за ноющего зада, извиняется за то, что был так груб, что просто у него так долго не было полноценного секса, что он разошелся и что он, конечно же, последняя сволочь… Я затыкаю его чуть ли не паническую речь поцелуем и спокойно отправляю на работу. Он звонит мне и пишет в течение дня, а за ужином вдруг отставляет вилку и говорит в сторону. - Вот те на, я теперь гей… - и я смеюсь. Я смеюсь и смеюсь и смеюсь, и смех и улыбки наполняют мою жизнь, и я делюсь ими каждый день с прохожими на улице, и с друзьями, и с коллегами из издательства, и с Шунсуи, особенно когда он каждый раз спрашивает разрешения взять меня, будто я в состоянии сказать ему «нет». Я никогда не говорю ему «нет». Потому что я принадлежу ему с того самого дождливого осеннего дня, когда он набросил мне на плечи свою куртку и улыбнулся, вытаскивая меня с порога смерти. И, мало помалу, но с каждым днем я становлюсь все сильнее и сильнее, чтобы стать для него той надежной опорой, которой он был для меня все это время. Я стану равным ему – любовником и другом, на которого всегда можно положиться. Человеком, который будет с ним рядом до последнего вздоха. И – это – моя тихая клятва. Я – твой, Кьораку Шунсуи. Я буду твоим даже за гранью. Обещаю.