Безответно

Я родился в небогатой семье. Отец ушел от нас, когда мне было семь лет, мать долго пила, и лишь благодаря моей бабушке она смогла заново встать на ноги. В детстве я ненавидел отца – за то, что матери пришлось так сложно, но бабушка учила меня смотреть вперед, и со временем я смирился и принял жизнь такой, какая она есть – сложной и жестокой. Я не жаловался, когда возникали проблемы, и все препятствия старался преодолевать с гордо поднятой головой. Я трудился в поте лица – ходил в старшую школу, а по вечерам подрабатывал в лавочке сувениров напротив дома, принадлежащей пожилому, доброму дедушке без одной ноги, который всегда улыбался, несмотря ни на что. Я помогал по дому – стирал, убирал, готовил завтраки и ужины, и мама, пропадая на двух работах, не могла нарадоваться, глядя на меня. А месяц назад я с отличием сдал экзамены на бесплатный набор на факультет иностранных языков в крупном, престижном университете, и меня взяли. Бабушка испекла свой фирменный яблочный пирог и закатила такую шумную вечеринку на троих, что в разгар вечера соседи не преминули постучаться с просьбой убавить громкость музыки. Мы с мамой долго извинялись, а бабушка недовольно фыркала в сторону, уперев руки в бока. На небе ярко светит солнышко, подгоняя в путь новоиспеченных и уже закаленных опытом студентов, сгрудившихся на маленькой остановке в ожидании автобуса с портфелями и кейсами наперевес. Я поправляю воротничок новой, строгой, черной униформы и забираю длинные, белые волосы в хвост. Бабушка, которая пришла меня проводить в этот знаменательный, первый день учебы, ослепительно улыбается, подхватывает меня под руку и шепчет: - Джуу, хочешь, расскажу секрет? Я киваю, а уголки губ сами расползаются в стороны. У меня пробивная бабуля, будьте уверены, а уж веселья ей точно не занимать. - Мы с твоим дедушкой познакомились, когда я впервые поехала в колледж на автобусе… именно с этой остановки, улавливаешь суть? – она заговорщески подмигивает, и я закатываю глаза. - Бабуля, не все знакомятся со своими сужеными в автобусах. Я бы даже сказал, если устроить опрос – такие знакомства, скорее всего, наберут наименьший процент. Бабушка бьет меня ладонью по затылку, надувая губы. - Нашелся мне тут умник! Ну-ка не загадывай наперед, никогда не знаешь, чего ждать от этой жизни! Я вздыхаю, глядя на то, как полупустой автобус подъезжает к остановке, поворачиваюсь к бабушке, и та крепко обнимает меня и добавляет на ухо: - Будь умницей, шали в меру, и если ты приведешь в дом не девочку, а мальчика – помни, что я всегда буду на твоей стороне. Я краснею, но гневные слова застревают комом в горле, когда бабушка ловко ныряет за спины шагающих к автобусу людей и кричит мне с расстояния: - У тебя современная бабуля, Джуу, гордись! Я качаю головой, сжимаю кейс руками и захожу в ярко зеленый, обклеенный веселой рекламой автобус. До университета минут двадцать езды, и я встаю около окна в середине – прямо напротив двери, потому что все сидячие места уже заняты. Ребята вокруг весело галдят – кто-то только встретил своих друзей после долгого лета, и все спешат поделиться впечатлениями. Снаружи мелькают дома и витрины магазинов, проезжающие мимо разноцветные машины, и я улыбаюсь, наслаждаясь этой теплой, необыкновенной атмосферой новизны. Минут пять спустя автобус тормозит на следующей остановке, и внутрь входят две девушки в такой же униформе, как и у меня. Они встают совсем близко, и я невольно слушаю краем уха их разговор. - Смотри-смотри, Изу, - говорит одна из девушек с короткой, темной стрижкой, - Вон там, на заднем сиденье, это он, да? - Где? – прищуривается ее подруга, чьи волосы отливают синевой, - А, точно, это он, гад. Паршивец, бедная Карин! Бывают же такие ублюдки – поигрался, да бросил – она все лето проплакала! - Да ты что? – удивляется первая девушка, - А с виду такой красавец, и учится вроде неплохо… Он уже третьекурсник, да? - Да, - в голосе собеседницы такое ярое отвращение, что я невольно пытаюсь рассмотреть, на кого они бросают столь гневные взгляды, но так никого и не могу выделить из толпы, - Ты знаешь, что он уже в общем и целом девчонок тридцать кинул за два года? Хотя, поговаривают, что у него и не только в университете их пруд пруди… Ты, кстати, похорошела за лето, Лиа, будь осторожна, а то и ты попадешься на крючок, ты ведь с ним на одной кафедре учишься – на переводческой? Девушка кивает, но вдруг обе умолкают и резко смотрят в потолок. Сперва я не понимаю, что происходит, но потом замечаю, что из конца автобуса, широко улыбаясь, засунув руки в карманы, приближается молодой человек - высокий, подтянутый, в такой же университетской форме, едва ли застегнутой до конца, волосы волнами падают на плечи и в довершении всего – небритый. Ну, судя по виду, действительно ловелас. - Лиа-тян, - шепчет он, нависнув над девушкой за ее спиной, - Ты сегодня хороша как никогда. Пойдешь со мной в кафе после занятий, ммм? Бедная Лиа краснеет до корней волос, вся сжимается, но путей к отступлению, увы, нет. Изу делает шаг вперед, выставляя руку. - Кьораку, сгинь. Никуда она с тобой не пойдет. Молодой человек, по-прежнему хищно улыбаясь, переводит взгляд на вторую девушку и задумчиво осматривает ее с ног до головы: - Так, а тут у нас кто? Хмх, а ты тоже ничего… Может, пойдет втроем, ммм? Это возмутительно, думаю я. Как он может так обращаться с девушками?! Я бы на месте дам уже влепил ему пару увесистых затрещин! - Т-ты что д-делаешь? – заикается бедная Изу, когда этот дурень наклоняется к ним двум еще ближе и кладет ладонь на талию девушки, по-видимому, наслаждаясь ее беспомощностью. Некоторые люди в автобусе уже обращают на троицу внимание, но никто не порывается отогнать ловеласа, а парни с конца автобуса вообще гадко ржут, наблюдая за разворачивающейся сценой. Вот придурки! Моему терпению приходит конец, когда я вижу, что Изу уже чуть ли не плачет, потому что рука молодого человека спускается ниже, прихватывая ягодицу, скрытую под тонкой тканью коротенькой юбочки. - Довольно! – тихо, но уверенно говорю я, перехватывая запястье этого развратника и отдергивая его ладонь прочь. Он резко поворачивается, впиваясь в меня серыми глазами, когда ему не удается выдернуть руку из моей хватки, и наши взгляды скрещиваются в молчаливом поединке воль. Когда я отпускаю его, он фыркает, запихивая ладонь обратно в карман своих брюк, и быстро уходит обратно в конец автобуса. - Спасибо, - шепчет бледная Изу, которую Лиа уже обнимает за плечи. - Да не за что, - улыбаюсь я. Девочки замечают мою униформу, мы знакомимся и беседуем всю оставшуюся дорогу до университета. Но взгляд мой то и дело почему-то падает на этого придурка – Кьораку, который уже минуту спустя, хохоча, что-то весело вещает своим дружкам на заднем сиденье. И я никак не могу прогнать нехорошее предчувствие, когда понимаю, что буду учиться вместе с Изу и вместе с – ним - на одной той же кафедре перевода университета Лоран. *** День летит за днем, проходит месяц, и меня назначают старостой группы. Я учусь в поте лица, продолжая подрабатывать по вечерам, завожу много друзей и знакомых, и поздно ночью перед сном неизменно отвечаю донельзя хмурой бабушке, что, нет, и на этот раз в автобусе меня, к сожалению, не ждала никакая суженая. Комментарии насчет суженого я стараюсь пропускать мимо ушей, хотя неожиданно для себя почему-то вспоминаю случай с Кьораку Шунсуи каждый раз, как слышу это слово. В следующий раз я столкнулся с ним уже в коридорах университета – он намеренно задел меня плечом и смерил уничижительным взглядом – мол, чего ты первокурсная букашка под ногами вертишься. Я ответил ему тем же неделю спустя, ухмыльнувшись, и вдобавок уронил на его ногу толстую-претолстую книгу. Он матерился так виртуозно, что я хохотал потом весь день на занятиях. Так началась наша затяжная война, исполненная пинков и тычков, интриг и козней, ложных слухов и угроз. Мы не переходили черту, за которой лежали физические разборки, но, мне кажется, я был довольно близок к этому особенно в те моменты, когда мешал его несанкционированным свиданиям в пустующих аудиториях. Возможно, иногда я и перегибал палку, но я не переносил Кьораку Шунсуи на дух. Не знаю почему – я не люблю конфликты и ссоры, я слишком добродушен, но если дело касается этого ловеласа – я всегда будто слетаю с катушек. Накануне зимних каникул я понял, что заигрался. Первые в жизни университетские экзамены были не за горами, я задержался допоздна в учебной библиотеке и едва успел на последний автобус. В салоне почти никого не было, за исключением странной компании девушек и парней на заднем сиденье. Они были одеты слишком агрессивно – во все черное – черные перчатки, заклепки, гады и, на башках красовались панковские прически - и я сразу это приметил. Я сел вперед – поближе к водителю, выудил книгу и постарался выглядеть как можно неприметнее – я далеко не трус, умею драться, но с такой толпой не совладал бы даже я. Через две остановки, одна из девушек принялась показывать на меня пальцем и громко жаловаться, что два месяца назад я обломал ей свидание с красавчиком с третьего курса. Я обреченно простонал про себя, и не успел даже пискнуть, как трое парней скрутили мне руки и порядком начистили мне морду, чудом не сломав нос, не выбив зубы и не переломав конечности. Бабушка и мама кудахтали надо мной полночи, но я все-таки настоял на своем и с утра пошел с кружащейся головой в университет на последний в этом семестре зачет. Под глазом красовался приличный фингал, губа была рассечена, и, когда после зачета в пустынном коридоре я напоролся на бодро вышагивающего Кьораку Шунсуи, который даже и не подозревал о том, что причиной моего плачевного состояния стал именно он, я выбросил руку вперед, пальцы сами сжались в кулак, и залепил ему с размаху под дых. Конечно, он не остался в долгу – несмотря на боль, схватил меня за ворот и швырнул на стену, о которую я больно ударился плечом. Тут уж я совсем обезумел, чуть ли не запрыгнул на него, нацелившись на шею и пытаясь придушить, но он ловко поймал меня за волосы, заставив опуститься на колени, и тогда я, извернувшись, дал ему ногой по лодыжке. Он зашипел, падая рядом со мной, и мы покатились по полу под вящее неудовольствие проходивших мимо преподавателей. Мы получили строгий выговор, а Кьораку даже приказали довести меня до дома, потому что у меня носом от очередного пережитого сотрясения пошла кровь. Он пытался протестовать и доказывать, что это не он разукрасил мое лицо, но ему никто не поверил, потому что разница в нашей репутации была слишком большой. Он матюгнулся и вышел вслед за мной в коридор. В общем-то, эти события и привели нас сюда – на заснеженную остановку в ожидании автобуса. Я сижу на леденящей даже сквозь ткань зимних брюк железной лавочке и держу платок у носа, из которого все еще слабым ручейком течет алая кровь. Кьораку стоит рядом, упорно смотрит в противоположную сторону, засунув руки в карманы. А я чувствую себя так дерьмово, что проклинаю себя раз за разом за то, что не сдержался и сделал хуже, по сути, только себе. Автобус выныривает из-за поворота, я поднимаюсь на подкашивающихся ногах, меня сильно ведет в бок, но Кьораку Шунсуи внезапно поддерживает меня за плечо, и я давлю готовый слететь с языка язвительный комментарий. Он помогает мне усесться на свободное сиденье и садится рядом, нашаривая в кармане чистый платок. Когда он протягивает его мне, я сомневаюсь, брать его или нет, лишь секунду. С моего собственного уже чуть ли капает на одежду кровь, поэтому я внутренне капитулирую и принимаю столь щедрый дар. - Спасибо, - бурчу я, упорно глядя за окно. Кьораку молчит, а потом вдруг интересуется: - Какого черта ты на меня набросился? Я морщусь, наблюдая за тем, как кровь лихо окрашивает белую ткань в темно красный цвет. Вряд ли я это отстираю – придется покупать этому придурку новый платок. - Потому что ты во всем виноват, - уверенно заявляю я, показывая пальцем на фингал под глазом. Его брови от удивления ползут вверх. - Это каким еще раком? – он складывает руки на груди и впивается в меня грозным взглядом. Я затыкаюсь. Конечно, он в принципе не виноват в том, что я сорвал ему свидание с той девушкой, по просьбе которой мне начистили морду, но не себя же мне винить, в конце концов? Я растягиваю паузу до того счастливого момента, когда мне нужно уже выходить из автобуса и пресекаю попытку Кьораку довести меня до дома. Он остается в автобусе и уезжает дальше, а я тащу свой зад домой зализывать дико ноющие раны. *** После каникул начинается изнурительная сессия – к счастью, синяки сходят за время отдыха, и я не пугаю преподавателей страшным лицом. Благодаря экзаменам, мне удается оттянуть эпизод с возвращением платка аж до февраля, но, когда занятия возобновляются, я снова вынужден ездить с Кьораку на все том же дурацком автобусе в одно время в университет. Я тяжело вздыхаю и мнусь и откладываю это дело до последнего, но в один прекрасный день после учебы мне удается застать его в автобусе одного – не окруженного приятелями-собутыльниками и извечным гаремом, и я решаюсь. Я нависаю над ним – он сидит вразвалку на сиденье – и протягиваю ему разноцветный платок. - Ммм? – мычит он, приоткрывая один глаз, и критично осматривает подношение. - Возвращаю, - поясняю я, - Старый не смог отстирать, посему купил тебе новый. Он закатывает глаза, забирает платок, засовывая его в карман куртки, и нахально выдает: - Не стоило так беспокоиться, у меня от моих милашек этого сокровища пруд пруди. Я чувствую, как изнутри поднимается волна раздражения, и ничего не могу с собой поделать – ноги сами усаживают меня на сиденье рядом с ним, я набираю в грудь воздуха и совершенно неожиданно даже для себя выдаю: - Слушай, как можно быть таким ограниченным и пошлым, а? У тебя, что, один секс, да выпивка на уме? Губы Кьораку растягиваются в ухмылке, он поворачивает ко мне голову и смотрит на меня, будто оценивает. - Вау, Укитаке… Не знал, что такому ботанику, как ты, ведомо слово «секс»! Ох, это… Просто руки чешутся его удушить. Я хочу уйти, но в следующий момент он вдруг бледнеет, заметно горбится, а потом и вовсе заползает куда-то чуть ли не под сиденье и лихорадочно шепчет мне оттуда: - Черт, Укитаке, прикрой – по гроб жизни должен буду. Он осторожно кивает на начало автобуса, и его взгляд направлен на трех разодетых девушек, которые только что вошли на остановке. Я вопросительно выгибаю бровь. - Я тайно спал со всеми тремя! – тихо поясняет он, - Они подружки. Если узнают об этом, порешат друг друга и меня в придачу! Помоги! Я усмехаюсь, закидывая ногу на ногу, и изображаю из себя важную персону. - А что мне за это будет? Кьораку скрипит зубами, но обещает сделать все, что угодно, и я снимаю с себя куртку, накидываю ему на спину и голову и сажусь, опустив ноги по бокам его сгорбленной фигуры. - Что за…? – гневается он, но я тут же шикаю на него, слегка пнув в бок носком ботинка. - Молчи и изображай из себя огромный рюкзак, - приказываю я, а сам чуть ли не давлюсь смехом. Мы долго молчим, я морщусь, когда проезжаю собственную остановку, но девушки все не выходят. Лишь спустя еще четыре остановки они, весело щебеча, выныривают наружу, и я позволяю Кьораку выползти из укрытия под удивленные взгляды других пассажиров. - Я проехал мимо дома, - заявляю я, когда мы выходим на следующей остановке, - Автобус ходит раз в час, то есть его минимум не будет еще полчаса, пока он не завершит круг. А с учетом заснеженных дорог и пробок – минут сорок-пятьдесят точно. Что ты предлагаешь мне делать? Он ерошит свою шевелюру, смотрит на расписание и на наручные часы и хмурится. Конечно, на улице минус двадцать. Я основательно промерзну, и через столько времени меня силком уже не отскребешь от асфальта. - Ладно, - вздыхает он, - Пошли, напою чаем. Я здесь совсем недалеко живу. Я вовремя придерживаю готовое сорваться с губ «нет», и иду за ним по пятам. Он ведет меня в такую же потрепанную временем многоэтажку, в подобной которой я живу, поднимается на второй этаж и открывает ключом дверь. У него однокомнатная квартира, и повсюду царит бардак. Везде валяются пустые бутылки, мятая одежда, пакеты из-под чипсов и больше всего – женское белье. Он выкидывает примостившиеся на электрическом чайнике трусики в коридор, и я устало потираю лоб. - Как тебе удается заманивать бедных девушек в этот ужас? – спрашиваю я, аккуратно перекладываю красный бюстгальтер с табуретки на стол и сажусь. Кьораку достает чашки и быстро споласкивает их в раковине. - Бабам много не нужно, Укитаке. Стаканчик-два спиртного, и они уже все поголовно твои. - Все удивляюсь, где ты потерял свою совесть, и была ли она у тебя вообще? – бурчу я чуть позже, потягивая дивный горячий чай с ароматом апельсина. Кьораку наливает себе кофе и ухмыляется. - Почему тебя это так интересует, Укитаке? Я тебе приглянулся, что ль? Я в возмущении ставлю чашку обратно, хватаю с коридора свою куртку и ухожу прочь. Приходится подождать еще минут пятнадцать на остановке, прежде чем я наконец-то отправляюсь на автобусе домой. Я заворачиваюсь плотнее в высокий ворот и тру покрасневшие щеки. И мне все никак не понять, покраснели ли они на морозном ветру или раньше, когда он задал этот свой дурацкий вопрос. *** Каждое утро по пути в университет я вынужден наблюдать, как он воркует с милыми девочками, а каждый вечер по пути домой – слушать, как он рассказывает о том, как завалил очередную красавицу прямо в туалете или на преподавательском столе, какие у нее смешные были трусики и какие гладкие ножки. В середине апреля меня от этого уже порядком тошнит, но я ничего не могу поделать. Почему-то когда Кьораку Шунсуи оказывается в поле моего зрения, все внимание безраздельно занимает его персона. Я молчаливо виню в этом его, отгоняя прочь все посторонние мысли. На дворе дождливая весна, и в одно из воскресений ближе к вечеру, когда на улице бушует ливень, мама отправляет меня к своей подруге, которая живет на окраине города, передать какие-то вещи. Я отрываюсь от написания курсовой, накидываю легкую куртку, беру зонт и отправляюсь в путь. Я нахожу нужный дом без проблем, отдаю увесистый пакет и иду обратно на конечную остановку. И вскоре замираю на противоположной стороне дороги, глядя на то, как какой-то рослый парень с размаху въезжает кулаком Кьораку Шунсуи под дых, обнимает за талию стоящую рядом красивую девушку и уводит ее прочь. Кьораку не торопится подниматься с грязного асфальта, а остается сидеть там – вымокший – по лицу, растрепанным волосам и одежде уже ручьями течет вода. Он стискивает зубы и лупит кулаком по земле раз за разом, разбивая костяшки пальцев в кровь. Я настолько поражен, что не сразу трогаюсь с места. Но потом приседаю рядом с ним и хватаю его за запястья. Когда он поворачивается ко мне, в его глазах столько боли, что приходится подавить желание отшатнуться. - Опять ты? – усмехается он, поднимаясь с моей помощью на ноги. Он морщится, его шатает, но я держу крепко. - Вон, смотри, - кивает он на уже почти скрывшуюся за углом пару, - Вон там идет моя совесть. Подъезжает автобус, и я силком заталкиваю Кьораку внутрь. Он сопротивляется весьма вяло и позволяет усадить себя на сиденье. Уже довольно поздно, и в автобусе мы - единственные пассажиры. Я отставляю зонт, достаю платок и принимаюсь кое-как оттирать кровь и грязь с разбитых пальцев. - Да брось ты, - он пытается вырвать руки, но я не даю ему это сделать. Когда я заканчиваю, заставляя его прижать платок к особо кровоточащей ране, он свешивает голову и смотрит куда-то в пол. Он сам начинает рассказывать к моему вящему удивлению. - Та девушка, знаешь, я любил ее. Мы учились вместе в школе. Я все делал ради нее. Да-да, представляешь, было время, когда Кьораку Шунсуи не был таким ловеласом и бабником, которого поносит весь университет и весь район, но все равно никто не может устоять, - горько смеется он, закусывая губу, - А потом она ушла, Укитаке. Просто ушла к другому, пожав плечами и заявив, что все это время использовала меня, а теперь нашла себе парня посостоятельней, и поэтому катись ты к черту, Кьораку Шунсуи, со своей дерьмовой, никому не нужной, поганой любовью. Я молчу и смотрю, как его плечи дрожат, и вдруг понимаю, что человек, сидящий рядом со мной совсем не такой, каким хочет казаться. И почему-то улыбаюсь, зная, что сейчас – там за завесой каштановых волос, скрывающих лицо – он, наверно, тихо плачет – также как и все те девчонки, которых он обманывает и бросает день ото дня. Потому что когда-то он побывал на их месте, и ему до сих пор больно. А то, что не каждый может справиться самостоятельно с болью – это я давно уже понял, когда наблюдал, как мать накачивает себя алкоголем после ухода отца. Люди падают на самое дно, превращаясь в ненавистных монстров, и лепят из других себе подобных. Это жестоко и подло, и не каждому хватит духу выползти обратно из такой глубокой ямы. Похоже, что Кьораку как раз не хватило силы воли, и он принялся глушить одиночество, цепляя толпы девчонок. Только утолить это бешеный голод… он все равно не сможет, сколько бы ни старался. И он знает это – и, наверно, поэтому он вышел в дождь увидеть хоть краем глаза ту девушку, что когда-то смешала его с грязью. - Все будет хорошо, - улыбаюсь я, ерошу его мокрые волосы, а он оборачивается и долго смотрит на меня в удивлении, а потом издает смешок и запрокидывает голову на сиденье. - Так и знал, - выдает он, - Ты ко мне неровно дышишь. Я хочу стукнуть его в возмущении, куда смогу дотянуться, но когда наши глаза скрещиваются, сквозь слезы в его взгляде бушует безграничное тепло, и у меня невольно екает сердце. - Иди ты, - краснею я, ожидая очередной подколки по этому поводу, но он молчит. Кьораку выходит на своей остановке. Я пытаюсь дать ему зонт, но он отнекивается и исчезает за завесой ливня. Я остаюсь один на один с бессчетным числом вопросов и странной, непонятной мне жаждой, охватывающей все тело. *** По окончании весны приходит пора изнурительных экзаменов, и я с удивлением понимаю, что даже самый последний ловелас, ленивец и развратник способен просиживать неделями напролет в учебной библиотеке. И даже когда изголодавшиеся по его ласке девочки со старших курсов притаскивают свои обтянутые короткими юбочками задницы ему напоказ, он ограничивается лишь легким, недолгим флиртом и отправляет их восвояси. Каждый раз как я наблюдаю подобную сцену, он ловит мой взгляд, подмигивает и, когда я закатываю глаза, улыбается, снова утыкаясь в учебники. Экзамены превращаются в еще более адскую нервотрепку, чем зимняя сессия, и когда, наконец, объявляют результаты последнего экзамена по теории перевода, ребята вздыхают с невообразимым облегчением и тащат меня в ближайший от университета караоке-бар отпраздновать. Я вяло сопротивляюсь, но радость от успешного завершения первого года обучения рвется наружу, и я позволяю усадить себя за столик, отзвонившись домой, что буду поздно. Мама наказывает много не пить, а бабушка на заднем плане хохочет и наигранно-строго кричит, чтобы домой я девственником ни в коем случае не возвращался. Вечер летит, я потягиваю пиво, весело болтая с друзьями, и часа через два замечаю, что практически весь – теперь уже бывший - третий курс кафедры перевода, начисто вымокнув – на улице теплый летний дождь - вваливается дружным скопом бар – на Кьораку, конечно же, уже висят полуголые цыпочки, и он жизнерадостно лапает сразу обеих. Я заказываю еще пива, которое потом запиваю вином, а сверху добавляю мартини, и друзья пораженно косятся, наблюдая за тем, как я методично упиваюсь в зюзю. Я улыбаюсь и делаю вид, что все в порядке и что позволено же такому ботанику как я хотя бы после сессии жестко расслабиться. На самом деле в течение всего вечера я смотрю на Кьораку Шунсуи, пряча глаза за прядями волос и бокалами выпивки – на то, как вызывающе он водит пальцами по гладкой девичьей коже на плечах и бедрах, как обнимает девушек и шепчет им на ухо, наверняка, какие-нибудь пошлости, от чего они раз за разом столь мило краснеют и выгибаются, ластясь словно кошки, на его коленях. Осознание того, что я банально ревную и завидую, приходит внезапно – будто в меня ударяет молния, я столбенею, а потом заказываю саке сверху всего того, что я уже принял на душу. Я сижу, покраснев до корней волос, уткнувшись взглядом в собственные колени, а сердце дико стучит, будто я только что совершил крупнейшее в мире открытие. Даже руки дрожат. Ох, это… Мне конец. Я умер. Этого не может быть. Почему он? Мужик да еще… бабник. Шунсуи Кьораку? О, Господи… За что? Да что в нем такого вообще? Чем он меня зацепил? Ну, красив, ну, не дурак – хорошо ведь учится, ну, силен – не раз дрался из-за девок в университете и выходил победителем, но ведь он же… он же чертов бабник и пьяница и вообще деморализатор современного общества! Его поносит весь район, его ненавидит целая толпа баб, ему поголовно завидуют все мужики… Но в нем нет ничего особенного – он обычный мужлан, которых вокруг пруд пруди! Я мучаюсь еще минут двадцать, пока саке, наконец, не отрубает мыслительный процесс начисто. Я откидываюсь на диванчике, куда мы недавно переместились, чтобы попеть караоке, и отключаюсь. Кто-то трясет меня за плечо, и я еле разлепляю глаза. Это Унохана и Шиба Кайен, мои одногруппники – они дружно пытаются поднять меня на ноги, но Шиба уже сам навеселе, а Унохана с моей тушей не справится и во веки веков. Все вокруг плывет, когда я принимаю вертикальное положение, и я понимаю, что сам стоять не могу. Они опускают меня обратно на диван и в волнении переговариваются, не зная как дотащить меня до дома. На часах уже полдвенадцатого, и, если я хочу успеть на последний автобус, нужно поторапливаться. - Проблемы? – спрашивает кто-то знакомым голосом, но я сижу с зажмуренными глазами и боюсь их открывать, потому что мне кажется, что все сейчас куда-то ухнет. Унохана и Шиба долго молчат, и я хмурюсь, не понимая, чего они медлят. Мне бы не хотелось ночевать на улице. - Ну, что вылупились как бараны на новые ворота? Давайте помогу. Я все-таки приоткрываю один глаз и тут же прячу лицо в ладонях. Но, похоже, выбора у меня действительно нет. Друзьям тоже уже пора по домам – тем более что ехать им совсем в другую сторону. - Рецу… Кайен, идте, все в прядке, он мня дотщит, - пьяно заверяю я, и минуту спустя, поколебавшись, ребята уходят, а я остаюсь один на один со странно услужливым Кьораку Шунсуи. Он поднимает меня на ноги, прижимая к крепкому, горячему боку, едва скрытому под тканью летней майки, перекидывает мою руку через себя, а второй обвивает меня за спину. Он тащит меня к остановке, и мы основательно вымокаем, прежде чем подъезжает долгожданный автобус. В салоне никого нет, и Кьораку усаживает меня на широкое заднее сиденье. Его рука остается лежать на моем плече, и я заливаюсь румянцем, который впринципе можно списать на алкогольное опьянение. От его тела веет жаром, и я невольно дрожу, не в силах совладать с собой. Он так близко… - Эй, ты, как? Живой еще? Что ж так напился-то? – смеется парень, впиваясь в меня насмешливым взглядом. - Взял и напился, - бурчу я, глядя в сторону. Дождь меня слегка освежил, поэтому хоть язык больше не заплетается. - Ты далеко от остановки живешь? – спрашивает он минуту спустя, и я приоткрываю в удивлении рот. Он, что, собирается довести меня прямо до квартиры? Но ведь это последний автобус, ему придется пешком под этим ливнем обратно идти! Я мотаю головой и упорствую: - Я сам дойду! Он фыркает, внезапно прижимая меня к себе крепче, и я совсем краснею, потому что он нависает надо мной, и его губы оказываются так невообразимо близко, что я чувствую его дыхание на своих щеках. - Укитаке, - ухмыляясь, шепчет он, - Лучше молчи. Ты настолько беспомощен сейчас, что будь ты девушкой, я бы уже трахал тебя как животное где-нибудь в подворотне. Он отпускает меня, и я валюсь, красный как рак, спиной на сиденье. Еще бы секунда, и я бы наверно застонал. Вот подонок! Он заводит руки за голову и смеется. - Серьезно, скажи спасибо! Пришлось послать таких горячих пышечек к черту из-за тебя. Я еле-еле принимаю сидячее положение и игнорирую Кьораку весь остаток дороги. Почему-то мне очень обидно от такого обращения – подозреваю, что это на меня так влияет алкоголь и запоздалое осознание собственных чувств. Я думаю о том, что даже если бы Кьораку Шунсуи цеплял мальчиков, все общее, что между нами могло бы быть – одна безумная ночь секса. Просто потому что он такой и вряд ли изменится ради меня. Но Кьораку Шунсуи в любом случае не цепляет мальчиков, и от этого на душе еще тяжелей. Понимать – что он не будет моим даже на одну ночь. Быть рядом и никогда… никогда до него так и не дотянуться. Черт… ну, какого хрена моей первой любовью должен был стать именно он, а? А бабушка как в воду глядела – все эти комментарии насчет суженого в этом дурацком рейсовом автобусе… На нужной остановке Кьораку выводит меня наружу, и я пальцем тыкаю в то направление, куда нужно идти. Он травит какие-то глупые, пошлые шутки, но я слушаю его в пол-уха, едва переставляя ноги. Совсем скоро он доведет меня до дома и скроется за завесой ливня, подцепит какую-нибудь цыпочку по дороге и будет мучить ее до самого рассвета. А я, как бы ни мечтал, никогда не смогу оказаться на ее месте даже на одну ночь. Забавно… Бабы плачут и не знают, как перед ним устоять, а я не знаю, как – пусть будет больно и одиноко потом – забраться к нему в постель хотя бы на час. Моя парадная уже совсем близко, но когда Кьораку хочет нажать на домофон, я хватаю его за запястье и заставляю опустить руку. - Дальше я сам, - говорю я, отстранившись от него на пошатывающихся ногах. По волосам, спине и рукам ручьями течет вода. Дождь все никак не хочет заканчиваться. - Ну, как знаешь, - вздыхает он и улыбается, - Не напивайся так больше. А то в следующий раз такой доброй души, как я, рядом не окажется, и никто тебя на себе не потащит. - Конечно, - грустно улыбаюсь я, глядя куда-то в район его ботинок. Сейчас… сейчас он повернется и уйдет. Нет… это невыносимо. Не могу больше… вот так. К черту все, к черту. Я делаю шаг вперед, вскинув голову, и пальцы дрожат, когда я хватаю его за майку. Я зарываюсь второй рукой в его волосы, притягиваю его к себе и целую. Его губы такие твердые и горячие, но он не отвечает мне. А в следующий момент увесистая оплеуха не заставляет себя ждать. Я отлетаю боком к двери – наверно, на плече будет синяк – держась за дико саднящую щеку, и глотаю слезы. А чего я ждал, придурок, х-ха? - Что за хуйня? – матерится он, но я выпрямляюсь, достаю из кармана ключ и открываю парадную. - Извини… спасибо, что… довел, - шепчу я, а потом закрываю за собой дверь и припадаю к ней спиной. - Укитаке?! Больше он ничего не говорит, а минуту спустя я слышу удаляющиеся шаги, которые совсем скоро скрывает прохладный дождь. Я поднимаюсь на лифте на свой этаж, и бабушка открывает мне дверь. Мама уже спит – устала после работы, и я недвижно стою в коридоре, стянув обувь и не зная, куда себя деть. На плечи ложится махровое полотенце, и бабуля понимающе улыбается, растирая мои плечи. - Ты поплачь, если хочешь… - говорит она, и я горблюсь. - Бабуль, ты, что, подглядывала из окна? – устало спрашиваю я ее, присаживаясь на табуретку и позволяя вытереть свою мокрую шевелюру. - А было на что смотреть, Джуу? – она замирает, и я понимаю, что сам себя только что выдал, - Просто у тебя на лице все написано, не надо делать из своей бабушки коварную шпионку! Я тихо смеюсь, а потом слезы все-таки льются из глаз, и я прячу лицо в ладонях, и бабушка крепко обнимает меня, пока я сижу, сгорбившись, в темном коридоре. *** Знойное лето, которое я провожу, надрываясь на сразу двух работах, чтобы мама могла спокойно взять отпуск и хоть немного отдохнуть, прекрасно выбивает ненужные мысли прочь. Я слишком устаю, чтобы размениваться на жалость к себе и лишь поздно ночью в темноте собственной спальни позволяю себе вспомнить прикосновения его руки к плечу и тепло его губ. Проходит два месяца, и за это время я не вижу Кьораку Шунсуи ни разу, но боль от этого становится только сильней. Бабушка все чаще бьет меня газетой по затылку и отпускает щелбаны – лишь бы я искренне и тепло улыбался ей в ответ. Она пытается вытянуть из меня подробности каждый божий день, но раскалываюсь я только в августе, когда вечером вывешиваю постиранное белье на балкон и невольно засматриваюсь на вход парадной. Руки сами сжимаются на перилах, грудь сводит невообразимой тоской, и я приседаю на бетонный пол, прислонившись спиной к холодной ограде. Я неотрывно смотрю на желтую луну, и мне хочется горько выть. Бабушка застает меня именно в такой позе и выносит из гостиной плед, набрасывая его на меня сверху. - Ну, что такое Джуу? Совсем никакой, может, все-таки расскажешь все своей любимой бабуле? В первую секунду мне хочется ответить «нет», но потом слово застревает комом в горле, и я ежусь, зарываясь в теплую ткань. - Я влюбился, бабуль. Она фыркает и встает рядом со мной. - Ну, это и ослу понятно, внучок. Давай подробней. В парня, небось? Я вспыхиваю и отвожу взгляд. Умом не приложу, как можно быть настолько проницательной? Может, это приходит с возрастом? - Д-да, - признаюсь я, - Да нечего рассказывать на самом деле. Он… он придурок, бабник и ловелас, и не нужны ему никакие мужики. Я его по пьяни… поцеловал, и… получил за это. Вот и все. Бабушка мягко улыбается, ероша мои растрепанные волосы. - Что ж ты его любишь, раз он такой плохой, ммм? Я надолго задумываюсь. - Он умный… но это не главное. У него… просто у него глаза такие, знаешь… вроде холодные и безразличные, но, если присмотришься, там столько тепла… Я когда их вижу, у меня внутри… просто сводит все от желания до него… дотронуться, что ли… Я не знаю, как объяснить, бабуль, правда. Я сам не понимаю, откуда это взялось. Бабушка долго молчит, а потом загоняет меня в гостиную, чтобы я не замерз. - Наберись терпения, Джуу, - говорит она, - Знаешь, в этой жизни возможно все. К тому же, даже любой законченный бабник рано или поздно не сможет устоять перед моим умным, красивым внучком, уж в этом я уверена. Я смеюсь, и на душе становится чуть легче. Наступает сентябрь, начинается второй курс, и я с замиранием сердца сажусь на автобус до университета. Кьораку нигде не видно, я временно вздыхаю с облегчением, зато на следующей остановке внутрь заходят Изу и Лиа, и мы весело болтаем. - Кстати, Джууширо-кун, - шепчет неугомонная Изу, - Говорят, Кьораку совсем с катушек съехал… После того, как я осадил молодого человека в самый первый раз и помог девочкам, они завели привычку периодически жаловаться мне на ловеласа и доносить до моих ушей разные сплетни. И сейчас я невольно прислушиваюсь, понимая, что эта первая за два месяца новость о Кьораку. - Да-да, - кивает Лиа, - Укладывает баб в постель штабелями! - Разве это новость? – с сомнением замечаю я, а руки сами собой сжимаются сильней на ручке кейса. Изу мотает головой: - Все гораздо хуже, чем ты себе представляешь. Он донимал всех университетских в течение лета – названивал и бегал за ними, пока не добивался своего. Его дружки поговаривают, что он снимал себе шлюх на ночь. Его не раз находили в стельку пьяным неподалеку от дома. И, если его приятель Кенпачи не врет, то Кьораку даже в тюряге побывал – за драки. - Мне страшно, - шепчет Лиа, - Хорошо, что я на лето заграницу уезжала. Мама говорила, что мне звонил какой-то молодой человек... Ох, вдруг это был он! Не хочу я с ним в постель! Изу закатывает глаза и отвешивает подруге щелбан. - Не дури, он же все-таки не маньяк! Если не захочешь – он в итоге отстанет. - Но я так слаба духоооом! – плачется Лиа, и мы с Изу смеемся, а внутри у меня в волнении покалывает сердце. Все ли с ним в порядке? Правда ли эти сплетни? Если да то… что с ним происходит? Автобус тормозит на университетской остановке, толпа студентов выныривает наружу и неспешной походкой направляется к торжественно украшенному парадному входу. Новички боязливо и любопытно озираются, и я невольно улыбаюсь, вспоминая, что сам же, наверно, выглядел так год назад. Я прохожу мимо широкой аллеи из высоких кленов, которые окружают здание университета, и останавливаюсь, когда откуда-то сбоку слышу свое имя. - Смотрите-ка, ребята, кто идет, - завывают сгрудившиеся толпой вокруг скамейки парни с четвертого курса, насколько я помню – все закадычные дружки Кьораку. Секунда – и я вижу его самого. Он весь взъерошен, грязные волосы небрежно собраны в хвост, под глазами темные круги, форма мятая и совсем не застегнута на груди, на которой видны синяки и уже зажившие порезы, а одна ладонь, в которой зажата бутылка пива, забинтована. Сердце ухает куда-то вниз, когда я понимаю, что именно громко орет и улюлюкает его компашка придурков приятелей. - Наш местный, прелестный, голубенький педик! - Ха-ха, эй, Укитаке, нравится, когда тебя парни в зад ебут? - А хочешь, мы тебе устроим вечеринку, отсосешь тогда нам? - А ведь он и правда похож на девчонку. Драный гееееееееей! Я не могу поверить своим ушам – в первое мгновение мне хочется сорваться с места и убежать, во второй – дать Кьораку по его наглой, усмехающейся сейчас морде, а потом… земля уходит из-под ног, ветер бросает мне в лицо собственные распущенные волосы, и время на секунду замедляет свой бег. Как ты мог? – спрашиваю его я молчаливо вздернутым подбородком. За что? За любовь? – я свешиваю голову набок, впиваясь взглядом в его серьезнеющие вдруг глаза. Ты же сам знаешь, что такое безответность – не ты ли корчился от боли на асфальте этой весной? – добавляю я, расслабляя плечи. …Не прощу, - мои глаза мертвеют, и я спокойно поворачиваюсь и ухожу под гомон насмешек, которые разбиваются о мою гордо выпрямленную спину. Никогда. Тебя. Не прощу. Слышишь? *** Новость о том, что я гей, облетает весь университет со скоростью света, и весь следующий месяц я вынужден разбираться с тем ажиотажем, что свалился благодаря этому уроду на мою несчастную голову. Меня донимают расспросами, насмешками и подколками и даже – несмелыми предложениями встречаться, не говоря уже о том, что и учителя рассматривают меня слишком подозрительно, и каждый вечер я обреченно стону в подушку, а бабушка успокаивающе гладит меня по плечу. Я предельно собран и вежлив, не реагирую на подколки, и по прошествии времени внимание молодежи переключается на другие вещи, и тогда я, наконец, устало вздыхаю в облегчении. Иногда я напарываюсь в коридорах на Кьораку Шунсуи, он всегда почему-то останавливается и оборачивается, наблюдая за мной, но теперь я игнорирую его существование начисто и не бросаю в его сторону даже косых взглядов. А он действительно, похоже, как сказала Изу – слетел с катушек. Чуть ли не пристает к молоденьким учительницам, и каждый день по кафедре разносится новость, что его опять вызывают к декану. Он постоянно пьян или побитый, он матерится и курит в наглую на лестничных перелетах и туалетах, что строго запрещено. Он грубит преподавателям, прогуливает уроки, сосется с девками прямо посреди толпы людей, и, если бы не его хорошая успеваемость, которая тоже потихоньку начинает страдать, его бы уже точно исключили. Даже его тупоголовые дружки начинают обеспокоенно интересоваться, все ли с ним в порядке после того, как он чуть ли не заводит драку с преподавателем истории. Меня не может это не волновать, потому что, несмотря на глубоко засевшую обиду, я люблю его. И мне самому противно, что день ото дня это чувство лишь усиливается, когда я вижу новый синяк на скуле и новый шрам на его руке, и мне хочется ласково провести по ним пальцами. Я протискиваюсь в автобус с толстым словарем наперевес. Снаружи метет снег, последнюю пару отменили, сейчас как раз час пик, поэтому сегодня внутри весьма людно, и я встаю в проходе, хватаясь за поручни. Передо мной устраиваются две девочки-первокурсницы, и я невольно вынужден слушать их разговор. Я прячу свое лицо за словарем, когда понимаю что то, о чем они говорят, услышать мне сейчас будет критически важно. - Да ты с ума сошла! Если что-то пойдет не так, тебя же отец убьет! – шепчет одна из них, и в ее голосе страх. - Нет, все получится, - отвечает низенькая девчушка в короткой юбчонке, - Я заставлю его расплатиться за то, что он меня отшил. Подумаешь, типа если я дочка декана, значит, меня трогать нельзя. Ублюдок Шунсуи! Я сглатываю и сжимаю зубы. Вот это да – Кьораку, идиот, доигрался! - Но как ты это сделаешь? – спрашивает первая девочка. - Все просто. Моя знакомая, которая дружит с его приятелями, выведала, что он сегодня будет один – нажираться дома. Это стопроцентная инфа, не переживай, и на всякий случай будет проверена. Выставлю поверенного дежурного у его двери. Мой отец приходит поздно, мать сейчас в Венеции в командировке – так что у меня будет достаточно времени все организовать – устрою бардак, порву на себе одежду, поставлю пару синяков – все будет выглядеть так, будто он меня изнасиловал. И у него не будет алиби. Никакого. О, Господи! Шунсуи, лучше бы ты с этой сучкой переспал… - Но… а если они захотят проверить…? - Ты что, это ж мой отец, и ты знаешь репутацию этого ублюдка. Никто ничего проверять не будет – скрючу слезливую мордочку, что мне страшно и что я не хочу, чтобы меня там кто-нибудь трогал. Этот подонок загремит в тюрягу в мгновение ока, вот увидишь! У папы есть связи… - Не знаю, это слишком рискованно… Я в волнении выскакиваю на своей остановке, не зная, что делать. Если я сейчас побегу к Кьораку, он все равно выгонит меня – педика – взашей, а даже если выслушает и поверит и позволит остаться рядом, чтобы я подтвердил его алиби, то дочка декана просто перенесет свой план на другой день – только мы уже не будем об этом предупреждены. Нет, тут нужно придумать что-то совершенно иное. И раз и навсегда избавится от этой стервы… Разоблачить ее, но как? Я мечусь по квартире, лихорадочно размышляя, как поступить, и меня не трогает даже бабушка, заметив мое напряженное лицо. Шунсуи, подонок, ну почему я должен разбираться с твоими проблемами после того, как ты меня так предал? Ты мне будешь должен за это по гроб жизни… Я просыпаюсь на следующий день усталый и бледный и приезжаю в университет спозаранку, чтобы не пропустить тот момент, когда разъяренный отец ворвется в парадные двери в поисках Кьораку. Но это происходит лишь на большой перемене – когда все ребята отправляются кушать, и к тому времени я уже порядком себя извожу. Кьораку даже ничего не подозревает, сидит себе за столом и держится за голову – видно, его мучает похмелье после вчерашней одинокой пьянки. Декан врывается, словно фурия, в столовую – за его спиной улыбается эта мелкая стерва - хватает Кьораку за грудки и с размаху дает ему по роже. Шунсуи в шоке валится на пол, прижимая руку к рассеченной губе, а остальные преподаватели слетают со своих мест, едва прожевав еду, и оттаскивают яростного декана поодаль. - Пустите! Эта сволочь, - рычит мужчина, - Изнасиловала мою дочь! Девочка картинно сжимается за спиной папы, пряча невинное, слезливое личико в вороте свитера, а все вокруг умолкают от потрясения. - Это неправда! – говорит Кьораку, приняв сидячее положение и вытирая рукавом кровь, - Я не спал с вашей дочерью! Декан порывается вырваться, но его держат крепко, и тогда он плюет в сторону парня. - Чем докажешь, ублюдочная тварь? Она вся в синяках и всю ночь проплакала, называя твое имя и спрашивая «за что»? Ублюдок, какое у тебя алиби? Шунсуи бледнеет, потому что все, что он может сказать – это то, что он провалялся в отключке большую часть вечера. И никто не может этого подтвердить, кроме тех, кто помогал маленькой стерве, прячущейся сейчас за спиной папочки. Но они ее не выдадут. Грудь больно сжимает, когда я делаю шаг вперед, загораживая парня. Я никогда не вру, никогда не умел врать, но ради тебя, Кьораку Шунсуи, только в этот раз и только ради тебя… - Шунсуи не мог этого сделать, Вернер-сан! – обращаюсь я к декану, и тот в удивлении переводит взгляд на меня. - Укитаке? Ты? Почему ты так говоришь? - Потому что, Вернер-сан, Шунсуи вчера допоздна был со мной, и я муштровал его по зарубежной литературе в преддверии его грядущего зачета. В последнее время он слишком рассеян, вот и попросил меня помочь. Вы можете позвонить моим родным – я живу с мамой и бабушкой – они подтвердят. И, более того, возможно, вы об этом еще не думали, но я посоветовал бы вашей девочке провериться у врача. Декан надолго задумывается, рассматривая меня, но я спокоен, а у его дочери за спиной такое выражение лица, что стоящим рядом с ней сразу становится все понятно. Да, девочка, ты проиграла. Потому что Укитаке Джууширо – отличник и староста второго курса – немыслимо, чтобы Укитаке Джууширо мог соврать! - Сделаем так, - предлагает Порэо-сан – преподавательница психологии, - Я думаю, мисс Лестер, наш врач, сейчас на месте. Проверим вашу девочку, а я побуду с ней, пока идет осмотр. Вот сразу все и выяснится. Все преподаватели кивают, декан поправляет галстук и кивает в нашу сторону. - Кьораку, Укитаке, за мной – идем к врачу, подождете в коридоре. - Но, папа… - запинаясь, пытается вставить слово его дочка, но он твердо берет ее за руку и ведет вперед. Они заталкивают ее в кабинет врача, а мы остаемся ждать в коридоре, и Шунсуи неотрывно смотрит на меня со странным мученическим лицом. - Укитаке… - начинает он, но я кидаю в его сторону холодный взгляд, и он тут же затыкается. - Не хочу слышать ни единого слова от твоей персоны, - равнодушно выдаю я, сложив руки на груди, чтобы он не видел, как дрожат пальцы. Он молчит, и часы отмеряют секунды в ожидании развязки. И наконец – наконец дверь распахивается, и наружу вылетает злой декан и его заплаканная дочка. - Немыслимо! Такой обман, и моя собственная дочь! Кьораку, я приношу свои извинения! - Ничего страшного, - отвечает Шунсуи, запихнув руки в карманы брюк. - Ты умный парень, - продолжает Вернер-сан, - Но твоя репутация оставляет желать лучшего. Извини еще раз, я сгоряча тебя ударил, нужно было действительно разобраться… Он хватает дочку за волосы и гневно тащит ее прочь по коридору. - А с тобой, маленькая дрянь, я ох как поговорю сейчас… Они скрываются на лестнице, и подошедшие из любопытства люди потихоньку расходятся. Вскоре мы остаемся одни, и я понимаю, что рядом с парнем меня уже ничто не держит. Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но он вдруг резко хватает меня за ворот униформы и тащит по направлению к пустующей аудитории в конце коридора. Я сопротивляюсь, как могу, но мне не разжать его хватку на одежде. - Какого черта? – возмущенно интересуюсь я, поправляя ворот, когда он запихивает меня внутрь и закрывает за нами дверь. Секунду он стоит недвижно, а потом я больно ударяюсь спиной о книжную полку, когда он швыряет меня на стену, придавливает весом своего тела и накрывает мои губы своими. Я брыкаюсь, кусаюсь, пытаясь его пнуть, не понимая, на кой хрен он это делает. Но он эффективно пресекает все мои попытки побега и вытворяет своим языком в моем рту что-то такое, что заставляет меня расплавиться, будто лед на палящем солнце. Я хватаюсь за его плечи, судорога сводит тело, когда он протискивает одну ногу между моих бедер, и стону ему в рот. Он забирается руками под мой пиджак, скользит руками по спине и животу, и я задыхаюсь. Ах, ннн, это… Я хочу, чтобы он сделал так еще раз… Господи… - Ублюдок, - выдыхаю я, когда он прикусывает мою нижнюю губу – его щетина приятно покалывает кожу - и проводит по ней языком. Голова дико кружится, дыхание вырывается чуть ли не всхлипами, спина саднит, и миллиард вопросов терзает сознание, когда он подносит губы к моему уху и шепчет, тяжело дыша: - Спасибо. А потом он быстро уходит, а я сползаю по стене на пол, зарываясь руками в растрепанные волосы. Мне хочется провалиться под землю от стыда и хочется петь от счастья. Я еще долго сижу там, не в силах подняться на ноги. Потому что даже колени сладко дрожат. *** Я никак не могу выбросить из головы этот безумный поцелуй и хожу день за днем на занятия как сомнамбула – спотыкаюсь на ровном месте, наталкиваюсь на ребят в коридорах, витаю в прострации во время уроков, пропуская вопросы преподавателей мимо ушей. И даже бабушка с размаху лупит меня метелкой, когда я в стиральную машину запихиваю белое постельное белье вместе с цветной одеждой, и оно окрашивается в пестрые цвета. Кьораку, проходя мимо, улыбается и кивает мне в коридорах, но я изо всех сил делаю вид, что мне все равно. Хотя румянец на щеках, наверно, выдает меня с поличным. Он больше не порывается затащить меня в темный угол и осчастливить поцелуем, и я не знаю, вздыхать ли мне с облегчением или в печали. Я до сих пор думаю, зачем он это сделал и вскружил мне голову тем самым еще больше. В благодарность за спасение? Во всяком случае, кажется, ему не было противно, даже наоборот… и от этого на душе становится действительно легче. Зима набирает обороты - на улицы потихоньку опускаются тонны снега, отопление едва ли спасает, и никто не удивляется, когда в середине декабря занятия отменяют из-за мерзкого холода и наваливших сугробов. Все ребята сидят по домам и самостоятельно готовятся к зачетной неделе вот уже второй день подряд. Я захожу в автобус, снимаю перчатки и дую на руки теплым дыханием, пытаясь оживить замерзшие пальцы. Снаружи небо затянуто плотной завесой серых облаков, которые вот-вот изрыгнут очередную порцию снега, что не оставляет сомнений, что ночью опять будет сильная метель. Так ведь и до Нового Года продлиться может, и тогда придется сдавать и зачеты и экзамены одновременно… Руки все никак не отогреть, и я вздыхаю в надежде, что автобус быстрее подъедет к моей остановке. На улице минус тридцать пять градусов, едва ли кто сейчас работает в офисах, а маме срочно понадобились эти дурацкие документы. Она устроила из своей комнаты чуть ли не стационарный рабочий пункт и целыми днями висит на телефоне, вот и попросила по быстрому съездить за своей папкой в центр города. Я не смог отказать, и бабушка, хмуро качая головой, надела на меня две пары свитеров под зимнюю куртку и обмотала меня сверху шарфом. Кто-то плюхается рядом на свободное сиденье, и я чуть не выпрыгиваю от неожиданности в окно, когда мои ладони оказываются в чужих, безумно теплых руках. Кьораку Шунсуи игриво улыбается, отогревая мои пальцы, и я слишком шокирован, поэтому сижу, не двигаясь, позволяя этому безобразию продолжаться, и, покраснев, прячу нос в белом шерстяном шарфе. - Ты чего дома не сидишь в такую погоду? – интересуется он, сжимая мои ладони в своих. Я бросаю на него более внимательный взгляд, и слова застревают в горле, когда я вижу, как он одет. Черные деловые брюки, начищенные до блеска ботинки, черное зимнее, строгое пальто до колен и шарф такого же цвета, обмотанный вокруг шеи. Волосы аккуратно собраны в хвост, и на этот раз он даже по-человечески выбрит – аккуратная щетина едва ли окаймляет подбородок. У его ног примостился черный дипломат, и это первый раз, когда я вижу его не с потрепанным и замызганным рюкзаком. Сперва он не понимает, почему я уставился на него, будто на диковинного зверя, а потом усмехается. - Ааа… это… - он тыкает пальцем на самого себя, - Я сегодня к отцу ездил. На самом деле этого никто не знает, конечно, но я… богач. - Да ну? – вырывается у меня, и щеки алеют еще пуще. Я пытаюсь выдернуть уже отогревшиеся ладони, но он удерживает их в своей хватке и продолжает водить по внутренней стороне пальцами, отчего у меня в животе порхают бабочки, а в горле пересыхает. - Ага. Я с отцом не очень лажу, вот и ушел из дома еще в старшей школе. Но ночью ему стало плохо – даже скорую вызывали, вот и пришлось навестить. - Он в порядке? – тут же в волнении спрашиваю я, и Кьораку окидывает меня насмешливым взглядом. От него сегодня прямо так и веет властностью и силой, и я ничего не могу с собой поделать – буквально зарываюсь в сиденье, желая провалиться сквозь землю в смущении. - В порядке. Переутомился просто. Был очень рад видеть меня, уговаривал вернуться в особняк. Я отказался, естественно, и сказал, что пока не доучусь, чтобы он ко мне со своим изнуряющим бизнесом даже издалека не лез. Я хмурюсь, все-таки выдергиваю руки обратно, и натягиваю перчатки. Скоро моя остановка. - Но родителям надо помогать, - строго заявляю я, и Кьораку фыркает, а потом ему на мобильный телефон звонит какая-то цыпочка, и я с удивлением слушаю, как он отказывается от свидания на халяву. Я вопросительно выгибаю бровь, и он подмигивает мне. - Если честно, - нагло заявляет он, - У меня в квартире вчера прорвало трубу, сейчас там полный бедлам и злые соседи, и я подумал, не мог бы ты меня приютить у себя до завтра? Я заикаюсь в возмущении и чуть не проезжаю мимо нужной остановки, но Кьораку хватает меня за локоть и выходит наружу вместе со мной. На улице уже дует сильный ветер, и снежинки кружатся вихрем, норовя забраться за шиворот. Еще полчаса и поднимется настоящая метель, а следующий автобус прибудет только через час. Я проклинаю тех, кто придумал расписание движения транспорта по этому маршруту и обреченно вздыхаю. - Ладно, - сдаюсь я, - Только веди себя прилично. - Я буду паинькой, - обещает он, следуя за мной, и совсем скоро мы подходим к парадной. Бабушка открывает дверь, я краснею, пряча глаза, вяло объясняя, что мол, так и так – университетский друг переночует у нас сегодня, и бабуля так хищно улыбается, что у меня нервно дергается щека. Кьораку долго не стоит на пороге – тут же запрыгивает в выделенные тапочки, и принимается щебетать с моей бабушкой, будто они друг друга уже сотню лет знают. Мама на секунду выглядывает из комнаты, но лишь здоровается, напоминая, что в холодильнике еще должны были остаться пирожные, и возвращается к работе, когда я отдаю ей папку с документами. Я силком заталкиваю Кьораку в свою комнату и выхожу вместе с бабушкой на кухню согреть чаю. Она тут же повисает на моем плече и шепчет: - Джуу, какой учтивый красавчик! Но ты же говорил, что он пьянчужка и неряха?! Я закатываю глаза. - Честное слово, бабуль, сегодня первый раз его таким вижу. Она задумывается и выгребает из холодильника кастрюлю с овощным рагу и ставит на огонь. - Ни в коем случае никогда не заставляй голодать своего мужика, - наставляет она и хохочет, когда я сбегаю от нее в комнату. Кьораку к тому времени уже успевает нагло покопаться в моих вещах, аккуратно сложенных на столе, и включенном компьютере. Я шикаю на него и отгоняю на кровать. Он снимает пиджак и галстук, оставаясь в белой рубашке, и пристально смотрит на то, как я избавляюсь от свитеров, переодеваясь в черную майку. - Что? – спрашиваю я его, стоя около тумбы, но он мотает головой и просит выделить ему хотя бы футболку и штаны, иначе он с ума сойдет сидеть весь вечер в этой деловой одежде, которая его, видишь ли, душит. Я прихожу к выводу, что мой гардероб будет ему слишком мал, и со вздохом отправляюсь к маме. Она сидит с калькулятором и что-то быстро строчит на бумаге. - Мам, - мнусь я на пороге комнаты, - ты не… ммм… у тебя папиной одежды не осталось? Она отставляет ручку, поднимается с колен и открывает шкаф, откуда минуту спустя выуживает мягкую рубашку и черные спортивные брюки. Было время, когда она плакала навзрыд, цепляясь за эти вещи, как утопающий за соломинку, а бабушка все порывалась выкинуть их на помойку. Поэтому мне слишком неудобно просить их сейчас. Я благодарю ее и хочу скорее уйти, но она кладет руку на мое запястье и заставляет посмотреть ей в глаза. - Это он, Джуу? – тихо спрашивает она, и я замираю. Откуда она знает? Мама улыбается и обнимает меня за плечи. Когда-то я ползал маленький у нее в ногах, а теперь – выше ее на целую голову. - У меня тоже есть уши, сынок. К тому же наша бабушка – хороший информатор, если знать, чем ее подкупить, - она весело подмигивает мне, и добавляет, - Я хочу, чтобы ты знал, что я… не против, лишь бы ты был счастлив. В последнее время ты весь в учебе, а я в работе, и мы нечасто болтаем, но, знай, что, если что… я этому уроду зад надеру! Я обнимаю маму - груз, которого я раньше и не замечал, падает с плеч, и я возвращаюсь в свою комнату. Я упорно зажмуриваю глаза, пока Кьораку переодевается, и накрываю на стол. В общем и целом вечер проходит тихо – мы кушаем, время от времени переговариваясь о всякой чепухе, университете, и я ругаю его каждый раз, как он травит чересчур пошлую шутку. Когда ему на глаза попадается моя недописанная курсовая по лексикологии английского языка, он читает ее от корки до корки и вставляет пару дельных советов с высоты своих более углубленных знаний – все-таки разница между нами в целых два курса. Периодически ему звонят на трубку девушки из его гарема, но он всех чуть ли не посылает к черту и каждый раз при этом улыбается мне так загадочно, что я чувствую себя беззащитным кроликом, которого вот-вот сцапает голодный волк. Когда приходит время ложиться спать, бабушка приносит нам второе одеяло и подушку и тихо шепчет мне, что она оденет беруши, поэтому мы можем «шуметь» сколько угодно. Я порядком нервничаю, укладываясь рядом с вальяжно развалившимся парнем, но он не распускает рук, и потихоньку я засыпаю. В середине ночи я резко открываю глаза - метель слишком рьяно стучится в окно - но тут же понимаю, что разбудило меня не это, а… прикосновения горячих ладоней к груди и животу под майкой. Кьораку нависает надо мной, но я не могу сопротивляться, когда его губы в темноте находят мои, и язык неспешно проскальзывает внутрь. Это безобразие, – отстраненно думаю я, - за стеной спят - хотя скорее прислушиваются – бабушка и мама, а я тут… Ах, что я тут… ах… Он проводит пальцами по моим соскам, и я стыдливо прячу в подушке лицо, когда живот сводит сладкой судорогой. Он выцеловывает странные узоры на моей шее, прикусывает мочку уха, спускаясь на плечо и ключицу, и я впиваюсь руками в одеяло, пока это повторяется до бесконечности. В какой-то момент я прикусываю губу, чтобы не застонать во весь голос, выгибаюсь под ним и тычусь явным желанием в его бедра. Я жду оплеухи, но в следующий момент его рука скользит вниз и ложится поверх ширинки на мои штаны, и я слабо отталкиваю его за плечи, шепча лихорадочно: - Что… что ты делаешь? Разве тебе не противно? Он расстегивает молнию, забираясь под боксеры, и, молча, обхватывает меня рукой. Я задыхаюсь, и он наклоняется ко мне, чтобы я мог обнять его за шею и спрятать горящее лицо в его распущенных волосах. Он ласкает меня по всей длине, поглаживая большим пальцем головку, и я постанываю, царапая ногтями его спину. Это позорно, но я кончаю слишком быстро и падаю, раскинув руки, обратно на подушки – с задранной майкой, расстегнутыми штанами, дыша как лошадь после пробежки, и Кьораку улыбается, глядя на то, что со мной только что вытворил. - Знаешь, - смеется он, - Ты красивый. Еще бы чуть-чуть, и я бы кончил, просто наблюдая за тобой. Черт, у меня нет сил, чтобы залепить ему подушкой или еще чем-нибудь. Как можно говорить такие вещи вслух? - Зачем? – выдыхаю я, когда он ложится рядом. Он долго молчит, и я с замиранием сердца жду ответа, понимая, что в любом случае эта ночь для меня – настоящий подарок судьбы, и, каков бы ни был исход, я никогда этого не забуду. - Хочешь правду, Укитаке? А правда в том, что я просто… трус. Он хмурится и снова садится – вполоборота ко мне, прислоняясь спиной к стене и прикусывая костяшку пальца. - После того, как ты поцеловал меня – тогда под дождем, я рассердился. Знаешь почему? – он делает паузу и прячет глаза, – Потому что мне понравилось. Я смотрю на него в удивлении и даже приподнимаюсь на подушке, чтобы лучше рассмотреть его лицо. Кажется, он слегка смущен, и от этого мурашки ползут по спине. Я никогда его таким не видел. - Сам рассуди – трахнуть столько баб, и тут вдруг какой-то парень берет и целует тебя ни с того ни с сего, и тебе, черт побери, нравится. Он зарывается руками в волосы и продолжает: - Я промаялся все лето, вспоминая твой чертов поцелуй. Отвлекал себя, как мог – завалил кучу телок, даже шлюх снимал пару раз. Но после тебя целовать их всех было будто… сосаться с мочалкой, что ли. Я трахал их, кончал, а ощущение было, будто я просто пробежал марафон – никакой эйфории, одна странная пустота и усталость. Я окончательно съехал с катушек, накачивал себя алкоголем и постоянно ввязывался в драки. Господи, что он говорит? Это же… что же такое… - А потом подошел сентябрь, и когда я понял, что скоро снова увижу тебя – причину всех моих несчастий и бед, я сделал самую ужасную вещь в своей жизни, Укитаке. Я оттолкнул тебя подальше, чтобы ни в коем случае не признаваться себе, что на самом деле… безумно хочу тебя. Дыхание перехватывает, когда он смотрит на меня с бесконечно теплым и грустным взглядом, а потом придвигается ближе и утыкается лбом в мое плечо. - Но когда я увидел твои мертвые глаза, у меня внутри вдруг все ухнуло куда-то. Ты был так похож на меня, когда… она меня бросила. Я мучился день за днем, обманывая и убеждая себя, что так будет лучше, пытался вернуть себя прежнего... напрасно. Когда я осознал, что ничего уже не изменится, было уже слишком поздно, ты игнорировал меня, и я, зная, что поступил с тобой так дерьмово и непростительно, искал истину в бутылке. - In vino veritas? – улыбаюсь я, поглаживая его по волосам. - Да, - выдыхает он, - А потом ты, несмотря на такое предательство, спас мою шкуру, и я не смог больше терпеть. Джууширо… Он впервые называет мое имя, и я вздрагиваю в его руках, борясь с накатившим желанием счастливо заплакать. Мне кажется, что я попал в сказку. Я не хочу, чтобы минутная стрелка отсчитывала время. Хочу, чтобы все замерло… - Прости меня за все, пожалуйста. Мне все равно теперь, что ты парень, а я – пусть я буду чертовым педиком. И пошло оно все к черту. Я хочу тебя. - Идиот, - улыбаюсь я сквозь слезы и нежно провожу ладонью по его лицу. Я едва могу разобрать его черты в темноте спальни – за завесой метели свет от уличных фонарей едва долетает до моего окна. - Давай встречаться? – выдает он, прижимая меня к постели и не дает мне ответить, впиваясь поцелуем в губы. Я ничего не могу с собой поделать – тихо и долго смеюсь, и он отстраняется. - Ммм? - Кьораку Шунсуи… ах-ха… - Боже, прости, я не могу остановиться, – Ты хоть сам понимаешь, что мне сейчас сказал? Кьораку Шунсуи предлагает мне… встречаться? - Укитаке, - рычит он в волнении, - Я же серьезно! Я ловко заваливаю его на кровать, сажусь на него и сам целую. Его руки собственнически ложатся на мои бедра, будто он боится, что я могу убежать. - Дурачок… - шепчу я, - Да… Мой ответ – да. *** Наутро бабушка осторожно будит меня, тряся за плечо, и я выползаю из-под обвивающей меня за талию руки и тру заспанные глаза. Я не могу согнать улыбку с губ все то время, пока готовлю завтрак, и бабуля понимающе кряхтит от смеха, а потом подводит меня к зеркалу и тыкает в фиолетовый засос на плече, который едва скрывает майка. Я дико краснею, и Шунсуи выбирает именно этот момент, чтобы войти на кухню. Бабушка хватает его под локоть и заговорщицки шепчет: - На вашем месте молодой человек, в следующий раз я бы оставила засос на шее – там его будет виднее, и всем сразу станет ясно, что территория занята… Кьораку выглядит удивленным лишь секунду, а потом громко смеется и отвечает: - Спасибо, я учту. За завтраком мама ведет себя гораздо сдержаннее, нежели бабушка, но все равно приветливо, и я, слушая, как они переговариваются, не могу не улыбаться. Кьораку уговаривает меня поехать к нему и разгрести бардак от прорванной трубы, и я кидаю на него подозрительный взгляд, но, так или иначе, соглашаюсь. Бабушка провожает меня, картинно сморкаясь в носовой платок, театрально вздыхая о грядущей утрате моей девственности. Кьораку, сволочь, безостановочно ржет, и я бесконечно рад выйти из дома. - Скажи честно, - спрашиваю я Шунсуи, когда мы заходим в автобус, - Ничего ведь у тебя не прорвало. Ты просто хочешь заманить меня к себе и предать разврату? Он загадочно улыбается, приобнимая меня за талию, потому что сзади напирает толпа народа. Еще только двенадцать часов, и мне не понять, откуда взялось столько людей. Я чертыхаюсь, когда нас совсем зажимают к стенке, но из-за этого я оказываюсь распластанным на груди Шунсуи, и тот довольно опускает руку на мою задницу. Я вспыхиваю. - Прекрати, - возмущенно шепчу я, - Тут же люди. - Джуу, я прекрасно вижу, что тут люди, но ведь и ты прекрасно знал, с кем связываешься, - ухмыляется он, и я закатываю глаза, позволяя незаметно лапать себя. Это позорно, но мне нравится. Как я и подозревал – никакого потопа в квартире, конечно же, не оказывается, а Шунсуи, едва стянув куртку, пытается меня завалить, но я напрочь отказываюсь спать с ним в царящем вокруг бардаке. Он скептически оглядывает комнату, кучу женского белья и прочего мусора повсюду и впервые на своем веку я вижу, как он сдается. Я помогаю ему выгрести весь этот ужас, заставляю ловко орудовать ведром, шваброй и тряпкой, и на все на это у нас уходит весь день. Мы жуем бутерброды на кухне, и я понимаю, что уже довольно поздно. - Останься, - просит он, схватив меня за плечо, когда я смотрю на часы, и я замечаю в его взгляде что-то такое – будто он боится меня отпускать – что я со вздохом снимаю городской телефон и звоню домой. Мама берет трубку, и я говорю ей, что не вернусь сегодня. - Ты уверен, Джуу? – спрашивает она. - Конечно, уверен! Ну-ка не мешай молодым, дочь! – ворчит на заднем плане бабушка. - Да, - отвечаю я и прощаюсь с родными. Шунсуи подходит сзади и обвивает меня руками за талию, зарываясь подбородком в мои распущенные волосы. - Спасибо. Ты… ты не бойся, я… ничего не сделаю, если не хочешь. Правда. Я тепло улыбаюсь, прикрывая глаза. - А ты ведь на самом деле не такой уж и страшный, каким хочешь казаться, верно? – бормочу я, позволяя уложить себя на кровать. - Только с тобой, - шепчет он, заползая руками под мою одежду. Шунсуи бесконечно нежен, и я до изнеможения выгибаюсь на смятых простынях полночи, позволяя ему трахать себя раз за разом. Но он явно себя сдерживает, задавая неспешный темп, и я благодарен ему за это, потому что это мой первый раз, и он отнюдь не безболезненный, учитывая, что и Шунсуи в постели с парнем впервые. - Ох, Джуу… это… определенно лучше, чем с бабами… - выдыхает он, сжимая мои бедра так, что после наверняка останутся синяки. - Стой… - стону я, когда боль простреливает вверх по позвоночнику, - Больно… Он тут же замирает за моей спиной, тяжело дыша, и целует меня в плечо. Я силюсь расслабиться, когда он успокаивающе предлагает: - Хочешь, ляжем спать? Я делаю глубокий вдох и развожу колени шире. Ох, кто бы меня сейчас видел – Джууширо Укитаке – пример студентам для подражания, староста второго курса – на четвереньках с отклянченным задом под никем иным, как Шунсуи Кьораку – известным на весь район ловеласом и бабником. Мне становится смешно, и уже через секунду я расслабляюсь, чувствуя, как боль отступает. - Нет… - говорю я, - Нет, продолжай. Он старается двигаться так, чтобы задевать ту точку внутри, от прикосновения к которой у меня перед глазами пляшут разноцветные пятна, и я стону в подушку от острого удовольствия. У него не всегда это получается, и тогда собственное тело напоминает о том, для чего на свете созданы женщины. Но я все равно кончаю под его умелыми руками целых три раза, и устало валяюсь на простынях, уверенный, что в следующий раз будет еще лучше, пока Шунсуи вытирает мокрым полотенцем пот и прочие липкости с моей спины и бедер. - Завтра же с утра повторим, - бодро выдает он, прижимая меня к себе, и я хрипло смеюсь, целуя его в подбородок. - Нет, не в ближайшие дни точно, Шунсуи, - заявляю я, и он смешно надувает губы в ответ, но потом просто улыбается и ничего не говорит. Эпилог Как я и думал, зачетную неделю переносят на январь и раскидывают вперемешку с экзаменами. После моего дня рождения и Нового Года, которые я весело справляю вместе с мамой, бабушкой и Шунсуи в занесенной снегом многоэтажке, мы с Кьораку буквально лезем на стенки, просиживая часами в библиотеке с конспектами и учебниками наперевес. И я зацеловываю его чуть ли не до смерти, когда он нашаривает готовые билеты и шпаргалки за второй курс из закоулков собственной квартиры. В благодарность я помогаю ему с подготовкой к некоторым зачетам, и в результате остаюсь у него на ночь все чаще. К тому же те вещи, что он вытворяет со мной в постели, успешно помогают избавиться от лишних нервов и мыслей перед сессией. После экзаменов, которые мы оба сдаем успешно, я придаю Шунсуи божеский вид, перестирав ему все белье и изрядно поорудовав при этом утюгом, и теперь он ходит на занятия ухоженный и в выглаженной одежде. Из-за этого девки пытаются вешаться на него вдвойне, но он отшивает их раз за разом, и весь университет в шоке перешептывается, замусоливая эту странную новость до дыр. А мы смеемся, переглядываясь в коридорах. В те дни, когда мы ночуем по домам, я вишу с ним допоздна на телефоне, и в конце февраля мама упирает руки в бока и говорит, что ежели мы так неразлучны, то она не имеет ничего против, если я к нему переберусь пожить. Бабушка помогает мне собирать вещи, чуть ли не прыгая от радости на одной ноге, и приказывает навещать ее не реже одного раза в неделю. Но поскольку Шунсуи живет не так уж и далеко, мы навещаем ее гораздо чаще – забегаем попить чайку и съесть фирменного яблочного пирога. В один из весенних дней рано утром мы садимся, направляясь в университет, на автобус, и этот развратник так заговаривает мне зубы, что я позволяю себя поцеловать прямо на глазах у всех. Он прижимает меня к себе и хватает за задницу, высасывая из меня всю душу горячим поцелуем. И в этот момент Изу и Лиа заходят в салон, и Лиа при виде нас в ужасе роняет портфель и плачет: - Изу, ааа, этот ловелас и Укитаке Джууширо совратиииил! Мы смеемся до слез, а вскоре слухи о нас разносятся по всему университету, и нам даже не приходится больше прятаться. Шунсуи ловко набивает морды всем недовольным, и я бесконечно счастлив, когда он посылает своих придурковатых дружков к черту и начинает общаться с нормальными ребятами. Полтора года спустя, когда он оканчивает университет, а я перехожу на четвертый курс, мы все еще вместе и даже и не думаем расставаться. Мы почти не ссоримся, он ни разу не дает мне повода усомниться в нем, и когда вдруг, откуда ни возьмись, на пороге его дома возникает та самая девушка, которую он когда-то любил, с предложением снова быть вместе, он даже бровью не ведет, отправляя ее восвояси. Мы долго решаем, заняться ли ему семейным бизнесом или начать что-то кардинально новое, и я устало вздыхаю, зная, что и меня через два года ждет тяжелый вопрос выбора карьеры. Он все-таки решает помогать отцу и очень устает, каждый день возвращаясь домой запоздно. Я всегда жду его с работы с горячей чашкой чая и в худшие дни силком укладываю спать, убеждая, что сексом можно позаниматься и с утра. После университета я решаю заняться преподаванием языков, потому что у меня действительно хорошо получается, и благодаря хорошим рекомендациям учителей меня берут в престижный колледж на место преподавателя английской грамматики с весьма неплохой ставкой. Вкупе с баснословным заработком Шунсуи мы совсем не нуждаемся в деньгах, он покупает квартиру значительно просторней, и мы заводим аж двух кошек. А позже мы знакомим его отца с моей матерью, и совсем не удивляемся когда, год спустя, они объявляют о свадьбе под радостный хохот моей бабушки. - Удивительно, какие кульбиты иногда выписывает жизнь, - замечаю я, усаживаясь у окна в полупустом салоне автобуса. Шунсуи садится рядом, обнимает меня за плечи и зарывается носом в мои распущенные волосы, краем глаза глядя на то, как снаружи медленно падает первый снег, хоть на дворе всего лишь середина октября. Мы едем в университет на встречу выпускников – Шунсуи специально оставляет машину, чтобы иметь возможность напиться - и я с ужасом думаю о том, что скоро мне стукнет уже целых сорок лет. Но когда я чувствую, что мужчина опускает руку и нагло щиплет меня за задницу, улыбка невольно сама расползается по губам. - Ты невыносим, - заявляю я, прижимаясь лбом к его лбу. Он, как и я, постарел – черты лица слегка осунулись, а сеть морщинок прорезала глаза, и если поднапрячься, можно даже найти седые прядки в его роскошной волнистой шевелюре. Но он все также красив, и каждое утро мое сердце замирает, когда я бужу его неспешными поцелуями за ухом. - Завалю, когда вернемся, - обещает он, широко улыбаясь. - Напугал, - отвечаю я, закатывая глаза. Автобус медленно катится по шумным улочкам, и мы смотрим в окно, а вся наша жизнь вихрится следом размытыми воспоминаниями о бесконечном счастье, теплых улыбках и тихого «люблю» даже в самой темной ночи.