"Ты сам — мой король".

В детстве Филиппу говорят: "Уважай своего брата". В детстве Филиппу талдычат: "Твой брат — будущий Король". Маленький Король говорит: "Отстаньте от Филиппа". В детстве братьев раскладывают по разным спальням, но Луи всё равно не может уснуть, и всё заканчивается вылазкой одного в постель к другому, тихим "Я тоже не могу заснуть" посреди ночи и громким "Я запрещаю!" — с утра, от матушки. Когда они становятся постарше, Филиппу говорят: "Вы обязаны выразить своё уважение Королю и поклониться", — и Филипп только морщится, он отказывается. Кому поклониться, этой маленькой выскочке, зовущейся "старшим братом"? Он не обязан. "Всё в порядке", — говорит Король, и сам склоняет голову перед братом, секунду спустя, наклоняется ещё ниже — уже туловищем. Король говорит: "Мой принц", — и Филипп непонимающе замирает. "Но ваше Величество...", — пытаются возразить Королю. Тот смотрит брату в глаза: подмигивает и улыбается, и только потом — выпрямляется. Можно было бы подумать, что Луи издевается, но: "Мой брат не обязан делать чего-то, чего ему делать не хочется". Луи ловит обалдевший взгляд брата, не понимает, только мгновение спустя до Филиппа доходит, и Луи искренне и тепло смеётся. Потом они впервые целуются, по крайней мере, пытаются. Они не до конца понимают этого жеста, но они знают, что взрослые так проявляют любовь. Поцелуй — мокрый, слишком слюнявый, неловкий — им совсем не нравится. Соприкосновение губ не даёт им ничего, что не смогло бы дать объятие, и кажется таким неестественным. Потом они ругаются. Луи знает, что им придётся жениться, он знает — им не избежать этого. Филипп не понимает. Филипп не слушает. Филиппа заставляют, его тошнит от правил. Потом у них появляются женщины, и на мгновение кажется, что всё не так уж и плохо. Филиппа не воротит так, как должно бы; Луи, кажется, почти влюбляется, и они с Филиппом давно не бегают друг к другу в спальни, они спят с жёнами, и так всё должно быть. Но со временем Филиппу становятся противны объятия, ещё позже - он начинает ненавидеть, когда его касаются во сне, он не может смотреть в сторону женщин. При свете дня Луи начинает называть брата "Монсеньор", по ночам — всё хуже спит. Филипп начинает много пить и спать со всеми мужчинами подряд, Луи отворачивается, не в силах смотреть. Так длится долго и почти до взаимной ненависти. Когда в одну из ночей становится совсем тошно и чужого общества не хочется, Филипп, уже пьяный, заявляется к спальне брата и просит его впустить, на что Филиппу говорят простое: "Если Король вас не звал, значит, вы там не нужны". Филипп взрывается и за завтраком, как бы невзначай, бросает: "Это что же, я прихожу перед сном поговорить с братом, а меня не пускают". Ровно там же Король меняет охрану и приказывает — пропускать брата всегда, в любое время суток, а слугам — приготовить отдельную спальню для его жены, ибо отныне Король предпочитает спать один. На следующую ночь Филипп не является, и Луи крутится до утра, не в силах заснуть. И на следующую ночь. И на следующую тоже. И так ещё несколько дней. Филипп появляется на пятую ночь, и сердце Луи, кажется, на мгновение останавливается, а затем бьётся, будто пойманный воробей. Филипп же — абсолютно трезвый, босиком и в ночной рубашке— замирает на пороге. За спиной — нет выхода, перед ним — Король. Филипп никогда не воспринимал брата так, для Филиппа он всегда был вредным, кому всегда уделяли больше внимания, кому заставляли поклоняться, а Филипп ненавидел делать что-то по чьему-то указу. Но в то же время только Луи всегда заступался за него. Только Луи всегда говорил, чтобы его, Филиппа, не трогали, и Луи слушались. Филипп ненавидел власть в руках брата и при этом был ему благодарен. "Я ждал тебя", — Филипп чувствует, как по полу сквозит и не двигается с места. — "Ты тоже не можешь заснуть?", — Филипп молчит. — "Филипп, пожалуйста...", — тихо, мягко, непривычно. Последний раз был так давно. А потом они разругались, и Филиппу было очень больно. Его заставили спать в одной кровати с женщиной, которую он не любит. Луи заставил его поверить, что он, Филипп, — ничто, пустое место, и жуткое "монсеньор" звучало, как издевательство. Луи вылезает из своей огромной постели и медленно подходит к брату; Филипп отшатывается назад и понимает, что не чувствует ног. При свете дня Король видится подданным безжалостным и сильным, но в этой тьме, при свете всего нескольких свечей, Король берёт ладонь брата в свою и, в поклоне, целует. Как в детстве. "Мой принц". Филипп чувствует, как внутри него с грохотом рушится стена, он забывает дышать. Луи стоит в поклоне до тех пор, пока Филипп не поднимает его, пока не стискивает в объятиях, они оба чувствуют — это новый уровень, такого никогда не было. Они целуются неуверенно, потом — страстно, ненасытно, они вжимаются друг в друга, будто гонятся за целью стать единым целым, будто боятся, что один из них испарится из рук другого, но этого, конечно, не случается, и Луи дуреет от этой близости, от возможностей, от допуска к родному телу, которое раньше не удалось исследовать. Они занимаются любовью несколько раз подряд, одеяло оказывается на полу, простыни сбиваются, братья обнимаются, обнимаются, обнимаются, и пот течёт по вискам, и волосы липнут ко лбу. Впервые в жизни власть в руках у Филиппа, впервые в жизни ему не указывают, что делать. Он держит брата за волосы, он вылизывает его шею, он целует его жадно и грубо, он направляет, и Луи повинуется. Впервые в жизни Филипп может сказать громко, и его за это не осудят, не прервут, не накажут. Он говорит: "Я не собираюсь тебе кланяться", — он чувствует силу в своих руках, — "Я не собираюсь оказывать тебе каких-то особых почестей. Я не собираюсь называть тебя Королём, ещё и во всеуслышание.". "И не надо", — Луи прерывает брата, его взгляд — смесь очарования, влюблённости и безумства. "Что?" "И не надо. Мне от тебя ничего не нужно. Я всегда буду на твоей стороне. Я положу к твоим ногам всю Францию, если ты того захочешь. Ты — мой Король. Ты сам". И впервые в жизни Филиппа, всё встаёт на свои места. Впервые в жизни он может уложить Короля-которому-обязан-поклоняться-всю-свою-жизнь на лопатки, добить, истерзать, оставить одного мучиться, как Луи сделал это с ним однажды, но Филиппу вдруг становится так спокойно, как не было никогда, и хочется лишь одного - подчиниться.

...там, где было так страшно, вдруг воцаряется совершенная тишина.