Светлые полосы

Капитан Кирк один из тех людей, которым тесно, где бы они ни находились. Ему тесно в квартире, в просторных залах Академии, в Сан-Франциско, на Земле. Энергия распирает его, заставляя двигаться без остановки, бежать, нестись сломя голову и не задумываясь о последствиях. Он не способен вылежать в лазарете дольше суток, не способен ничего не делать, не умеет отдыхать так, чтобы не заработать как минимум синяки, а как максимум – проблемы на голову и задницу. Он привык, что от первых его с ворчанием избавит МакКой, а из вторых молча, но с изящно поднятой бровью, вытащит Спок. После последней миссии его первый помощник молчит как-то особенно красноречиво. Он приходит к Джиму в палату каждый день и просто сидит рядом несколько часов. Когда капитан пытается вовлечь его в разговор, вулканец пристально смотрит на него своими невозможно темными глазами и все так же молча выходит из комнаты. Позже, когда они, наконец, бурно мирятся (Боунс орет на них, потому что у Джима едва не расходятся швы, а госпиталю придется покупать новый стол в палату – разъяренный вулканец это вам не шутки), капитана отпускают домой со строгим приказом не ввязываться в неприятности. Спок намерен это проконтролировать, но его внезапно вызывают на Энтерпрайз (МакКой ехидно полагает, что техники сочли его единственным дееспособным старшим офицером на борту), и Джим остается один на один со своими мыслями, скукой и одиночеством. Он уже совершенно здоров (по его мнению) и изнывает от желания что-нибудь вычудить. Однако от необдуманных шагов его неожиданно удерживает воспоминание о выражении глаз Спока за секунду до того, как сознание провалилось в спасительную темноту. Думать об этом не хочется. Поэтому он идет в кладовку, откапывает купленный когда-то музыкальный центр, тратит пару часов на настройку и бесится под разношерстный плейлист из падда, к которому приложила лапу практически вся команда. Там и развеселые шотландские мотивы Скотти, и завораживающие барабанные ритмы вперемешку с роком от Ухуры, непонятные, но мелодичные и немного тоскливые русские песни Чехова, и безумное техно Сулу. В самом конце затесываются гипнотические мантры Спока – их он слушает лежа на ковре и уставившись в потолок. Когда треки заканчиваются, и в воздухе повисает шелестящая тишина, Кирк слышит, как в двери поворачивается ключ. Он отлипает от пола, идет в коридор и утыкается носом прямо в грудь не успевшему раздеться вулканцу. Тот замирает на несколько секунд, а потом осторожно, как нечто очень хрупкое, притягивает человека к себе за талию. Джим бодает его макушкой в подбородок, слегка отстраняется и целует. Дальнейшее он помнит урывками – шерстяная, чуть влажная ткань пальто, гостиная, ковер путается в ногах, одежда – почему ее так много – кровать, горячие руки Спока, его пальцы, пальцы, пальцы, они везде, и так горячо, вулканец весь словно огромная печка, хотя на улице декабрь, а потом думать ему становится совершенно некогда. Он просыпается ближе к вечеру. Его крепко обнимают со спины, на бедре в собственническом жесте покоится тяжелая рука. Ему тепло и уютно, и сжатая пружина в груди, не дававшая ему покоя всю жизнь, медленно распрямляется. Сейчас не хочется никуда бежать. Двигаться. Говорить. Поразмышляв пару минут, Джим соглашается, что такой способ отдыхать определенно нравится ему больше всего, после чего думать тоже становится лень.