Чистописание

... а потом вдруг выяснилось, что нормально жить никто из них и не умеет. Тогда, когда все боялись всего, казалось, что стоит всему этому закончиться – наступит счастье. Для всех и каждого. Оптом и в розницу. Сбудется всё, о чём мечталось долгими и какими-то беспросветными вечерами в палатке, когда молчать и бояться уже не оставалось сил. Они говорили. Обо всём на свете и ни о чём. Обсуждали стратегию поисков и свитера миссис Уизли, которые она, к его изумлению, тоже получала в подарок на Рождество, до хрипоты спорили о том, что же лучше – служба в Аврорате, или колдомедицина, ведь вывихнутые войной мозги в абстрактное понятие «счастье» обязательно включали помощь всем и каждому... Толпа подростков, одуревших от вдруг свалившейся на них свободы и вседозволенности. Конечно, попробуй им что-то запретить, когда все через одного либо орденоносцы и ветераны, либо пострадавшие от! Даром, что этим ветеранам не исполнилось и двадцати, но сражались же, наравне со взрослыми сражались, и получали наравне со взрослыми и психозы, и нервные срывы, и адские боли от выращиваемых заново конечностей, и проклятья в спину, и зависимость от зелья сна без сновидений. Эту дрянь во всех известных вариантах и со всеми возможными модификациями сварит теперь даже Невилл. С завязанными глазами. Поколение героев, мать их... «Lost generation», как у маггловского писателя с женским именем.* Тот малый, что догадался продавать волшебникам сигареты и немагическое снотворное сделал себе состояние, бесспорно... Она смотрит в окно затуманенными воспоминаниями тёпло-карими глазами и летящим почерком оставляет на белом листе очередную строчку. Сонное зелье с маггловским снотворным ни в коем случае не мешать! На самом деле, тогда всё было проще. А потом они действительно... потерялись. Радужные мечты, которые давали силы бороться и жить дальше, на деле оказались эдаким хитро свёрнутым блестящим фантиком, хранящим форму несуществующей уже конфеты. Ведь их учили воевать, а реализовывать свои мелкие мирные мечты... Чёрт возьми, да кому в то время нужен был такой смехотворный навык! Даже как-то смешно. Смеяться она, кстати, всё же научилась. Потом. Чуть позже. Когда, наконец, пришли в норму голосовые связки, и на мужа можно было полноценно орать. Не шептать что-то жалко-просительное про грант на исследования, увеличение финансирования и новые разработки, а заорать на все две комнаты съёмной квартиры, посылая его в задницу гиппогрифа, разнести заклинанием пару стёкол в оберегаемом и лелеемом книжном шкафу и аппарировать на Гриммаулд Плейс... Невербальные заклинания всегда давались ей с трудом. Всё-таки в чём-то волдемортовские ПСы были правы. Чистокровные маги всегда были на порядок сильнее грязнокровок. Это слово она тоже научилась произносить без лишних эмоций. Со временем С чего эти скандалы начинались, она, способная выучить наизусть любой, даже самый зубодробильный учебник, как ни пытается, вспомнить не может. Зато она прекрасно помнит вкус гарриных сигарет, звук, с которым тонкая фарфоровая чашка разлетается вдребезги, не выдержав напора стихийной магии, лавандовое пятно успокоительного бальзама на светлых обоях и едкое, почти малфоевское: «Тебе что, места жалко? Так и быть, в следующий раз я аппарирую вместе с тахтой!» Видимо, к малфоевским интонациям к тому времени он привык, потому что в ответ на это он только улыбался чуть грустно, и крепко обнимал за вздрагивающие от рыданий плечи, и шептал в волосы, что совсем скоро Рон, наконец, образумится, что они снова помирятся, и всё это забудется как дурной сон, и что всё у них впереди, и что всё ещё будет-будет-будет ... И она верила. Когда тебе двадцать один, такому ещё очень легко верить. И потом, когда руки переставали, наконец, дрожать и по волосам уже не бегали искры, они сидели у камина и пили ароматный травяной чай. Он почти насильно кормил её шоколадными эклерами – Кричер к тому времени совсем выжил из ума, и кроме пресловутых эклеров готовить что-либо отказывался – и пел красивые и печальные эльфийские баллады под гитару, и мастерски, в лицах, изображал их с Малфоем каждодневные споры из-за какой-то ерунды, смеша её до слёз, и под утро, когда она почти засыпала, уткнувшись носом ему в плечо, относил её в гостевую спальню и заботливо укрывал пледом... А от его извечных чёрных футболок тонко пахло цитрусово-мятным успокоительным бальзамом... Она задумчиво облизывает губы. Ей кажется, что во рту до сих пор сохранился привкус шоколада. А может быть это воспоминания имеют свой собственный вкус..? На листе принтерной бумаги появляется ещё одна запись. Успокоительный бальзам - не чаще трёх раз в день. (Не пить на голодный желудок!!!) Когда у Невилла и Луны появляется маленький Джонатан, они все как-то одновременно понимают, что просто жить это очень сложно. Последние стереотипы ломаются с каким-то надрывным, скулящим звуком, как вторая струна на чёрной лакированной гитаре, которую Гарри взял с собой ни крестины. Тогда она, наверно, в первый раз думает, что даже если ты герой и победитель, это не гарантия того, что твоя жизнь не превратится однажды в какую-то... хрень. Роды были тяжелыми. Луне пока запрещается вставать, поэтому, проявив чудеса изобретательности, Невилл наколдовывает в саду гигантские качели, больше похожие на подвешенную на цепи кровать. В окружении цветов, подушек и кружев она похожа на одну из тех маленьких феечек, которыми профессор Флитвик украшал рождественские ели в Хоге. Луна лучезарно улыбается. Той улыбкой, которая может быть только у матери. От этого холодное и уродливое, с недавних пор живущее в груди, слегка оттаивает и сглаживается. Они счастливы за друзей. Наверно именно от этой радости им на некоторое время срывает крышу. Она изводит кучу салфеток и белые паучки и бабочки в мелкий розовый цветочек до самого вечера путаются у всех гостей в волосах и складках одежды, она читает маленькому Джонатану маггловские стишки и сказки и запускает в воздух, кажется, целую тысячу мыльных пузырей. Дин и Симус заколдовывают одежду Невилла, который смеётся почти до слёз, когда вместо брюк и рубашки обнаруживает себя одетым в гигантские ползунки. Да, она счастлива, трансфигурируя из большого зелёного яблока ядовито-розовую пустышку и протягивая её новоиспечённому папаше. Папаша, не переставая улыбаться, суёт её в рот и укладывается рядом с женой на качели. Она счастлива, что в радиусе ста метров от неё не мелькает ни одной рыжей шевелюры, что вечером ей не придётся выслушивать, что если уж даже Лонгботтом успел обзавестись ребёнком, то почему они до сих пор не, что работа это ещё не всё и что он всегда хотел большую семью, и что ей можно было бы научиться готовить что-то, кроме яиц и бекона... И ещё тысячу разных что. Взять на руки мелкое фиалковоглазое создание, завёрнутое в одеяло, Гарри уговаривают всем составом. Создание ещё шире распахивает нереальные глазища, пускает пузыри и улыбается опешившему герою беззубым ртом. Гарри смеётся и поёт ему дурацкие песенки. Платинововолосая причина неявки на крестины семейства Уизли страстно целуется за жасминовым кустом с одним из гостей. Гарри продолжает петь, несмотря на лопнувшую струну. Она ловит его затравленно – извиняющийся взгляд и подпевает. Всем весело, все хлопают. Она аппарирует их к себе в ванную, где его долго и мучительно тошнит в раковину, а она держит его отросшие ниже лопаток волосы и изредка суёт ему под нос стакан воды пополам с укрепляющим. В её новой квартире он ни разу не был, поэтому о свою же гитару в прихожей он всё-таки спотыкается и сбивает с тумбочки какую-то вазу. Она не сердится. Она знает, что времена, когда он мог разнести полдома стихийным выбросом давно в прошлом. Теперь он просто пару дней ни хрена не видит и по полчаса блюёт в туалете. Впервые после войны ей хочется убивать. Укрепляющее – утром и вечером, разбавлять водой или чаем. (В кофе не добавлять!) А кофе он пьёт литрами. Когда они встречаются в очередной раз – кажется, они не виделись года два, у них с Виктором как раз тогда всё как-то закрутилось – это первое, что она чётко осознаёт. Уже потом она замечает, что он сильно похудел, стал чуть сутулиться и совсем перестал улыбаться. Наивный болгарин принимает его гримасы за искренние улыбки и не перестаёт удивляться дружелюбию и жизнерадостности британского героя, а у неё шевелятся волосы на затылке и по позвоночнику ползут ледяные мурашки, потому что когда Гарри Поттер улыбается, всем вокруг, чёрт возьми, тоже хочется улыбаться, а не схватить его в охапку, завернуть в одеяло и баюкать, как маленького ребёнка, до тех пор, пока из зеленющих глаз не уйдёт это обреченное выражение и болотная муть. Аппарировать из маггловского кафе, втроём, на глазах у десятка людей – полное безумие, но настоящее сумасшествие начинается немного позже, когда он, обхватив длинными и болезненно тонкими пальцами кружку, объясняет, почему отказался от сигарет и коньяка в чай. Когда же после диагностического заклинания на уровне живота появляются две ярко-синие светящиеся сферы на неё и вовсе находит что-то вроде кататонического ступора. К его виноватому взгляду она привыкнет только через месяц, когда чуть округлившийся животик станет заметен. Адам и Ив появляются на свет тогда, когда из-за собственного живота она уже не видит своих ног. Стивен являет себя миру двумя неделями позже. Глядя, как ловко Гарри управляется со всеми тремя детьми она приходит в ужас. Виктор обзывает его идеальной мамочкой за что получает пустышкой по лбу от него, и подушкой по голове от неё. Болгарин смеётся и заявляет, что в работе ловца мозги не главное, тем более, что ловец он и вовсе даже бывший, а свой главный снитч в этой жизни он уже поймал. От такого комплимента у «снитча» начинают подозрительно блестеть глаза и он растроганно хлюпает носом откуда-то из-под одеяла. Наверно, это всё-таки послевоенное. Она справилась с тем, что заложено природой гораздо хуже, чем он, по законам этой природы сделать такое не способный в принципе. Магия, перефразирует она, бессердечная ты сука... *** Она встаёт из-за стола и потягивается. Как бы ей не хотелось, но тянуть больше нельзя. Она аккуратно складывает исписанный убористым почерком листок и кладёт его в шкатулку с зельями. Теперь всё готово. Она понимает, прекрасно его понимает, но от этого всё равно больно и ничуть не легче, хотя она и осознаёт, что больно будет ещё как максимум минут пятнадцать, а потом... Потом уже всё будет неважно и... и вот. Она вручает ему шкатулку, и порывисто обнимает. Слёзы текут из глаз сами по себе, не спрашивая разрешения. Крам передаёт сына жене, а сам сгребает Гарри в охапку и смущённо обзывает придурком. Ей кажется, что она слышит, как хрустнули рёбра. Виктор всегда обзывается, когда Гарри упирается и поступает по-своему. Логика его поступков непонятна, зачастую, никому, кроме него. Она видит, как он медленно достаёт палочку с матово отблёскивающим колечком глушителя, и, не отрываясь, смотрит ему в глаза, пока он тихо шепчет: «Obliviate…» *** - Странный парень. – Говорит Виктор, закрывая дверь за молодым человеком, попросившимся в их дом, чтоб переодеть детей. – Мне показалось, он чем-то похож на Гарри Поттера. - Угу, - задумчиво отзывается Гермиона, укачивая отчего-то расплакавшегося Стивена, - у него глаза тоже зелёные. Она смотрит в окно. Хрупкий молодой человек в коричневой кожаной куртке аккуратно везёт по дорожке двухместную серую коляску и, обернувшись и помахав рукой, скрывается за углом. - Миона, - говорит он очень серьёзно, осторожно обнимая жену за плечи и усаживая её на диван, - я почему-то уверен, что там, где он сейчас есть, он счастлив. Стивен хватает папу за палец и пытается утянуть его в рот. - Я надеюсь, - тихо говорит она. – Знаешь, мне кажется, что детей у нас должно быть почему-то обязательно трое. ____ * - имеется в виду Эйрих Мария Ремарк ** - "Гравитация, бессердечная ты сука!" © "Теория большого взрыва"