Фол в защите

Аомине лежал на скамейке, положив на глаза сложенное полотенце, чтобы их не слепило. Его ноги уже затекли от неудобной позы, но менять он её не собирался из принципа. Так и не сумев задремать, он нарочито громко вздохнул и крикнул в пустоту: – Ну, сколько там ещё? – Шесть с половиной минут, – отозвался один голос. – Пните его, кто-нибудь, – беззлобно протянул второй. Шёл третий период матча, и разрыв в очках давно определил исход: они выигрывали, причём настолько легко, что даже тошно. Аомине терпеть не мог видеть, как соперник сдаётся, и хоть в этот раз этого не произошло – пока не произошло – смотреть на них было неприятно. Агрессивные и нацеленные скорее на атаку, чем на защиту, противники героически пытались сократить разницу в счёте, но продолжали проигрывать под своим кольцом, при этом не реализуя и трети бросков. Наконец тренер не выдержал и прикрикнул на Аомине, требуя «вести себя подобающе». Неохотно сбросив с глаз импровизированную повязку, он сел и потянулся, демонстративно зевая. Помотал головой, заставляя себя проснуться, и присмотрелся к происходящему на площадке. Огромный неповоротливый центровой не успел развернуться, пропустив стремительную атаку Кагами. Иногда Аомине завидовал его неугасимому энтузиазму: идиот играл в любой ситуации так, словно этот матч решал всё. Сейчас, едва успев завершить обычный бросок из-под кольца, он снова завладел мячом и выполнил великолепный данк, отчего трибуны взорвались аплодисментами. – Вставай, после тайм-аута выйдешь! – тренер решил позлить его, не иначе. Продолжая смотреть на площадку, где соперники слишком долго разыгрывали мяч – из отведённых на атаку двадцати четырёх секунд осталось всего пять, а они всё ещё пасовали по периметру трёхочковой линии. – Зачем? Мы и так выиграем! – возразил Аомине, хоть и не принято было спорить с тренером. – Я лучше полежу… – Потому что когда я говорю, ты делаешь… – А если я выйду и не буду играть, толку тоже не будет, – он играл с огнём, но и желанием играть впустую тоже не горел. – Ты же знаешь, что незаменимых не бывает? – теперь в голосе тренера прозвенела угроза пополам с беспокойством: при желании Аомине мог перейти в команду более высокого уровня, но оставался в команде по одному ему известным причинам. И из-за трёхлетнего контракта, который подписал прошлой весной. Пока они препирались, другая команда попросила тайм-аут. Тренер быстро сказал не слишком необходимые напутствия, смысл которых можно было выразить простым «не испортите то, что уже сделали», и гневно взглянул на Аомине. – Ладно, сиди. Кагами непонимающе уставился на него и вопросительно приподнял брови. – Я считаю, что вы и без меня отлично справляетесь. – Ты пришёл сюда не за тем, чтобы на скамейке сидеть! – возмутился Кагами, но его прервала сирена, означавшая конец тайм-аута. Он недовольно встряхнул головой и развернулся, направляясь обратно на площадку. Аомине проводил взглядом его удаляющуюся задницу. «Нет, не за этим», подумал он и усмехнулся. Игра продолжилась без изменений в темпе. Аомине скрестил руки на груди и откинулся назад, глядя в рассеченный белыми лампами потолок арены. Третья четверть окончилась с гордым 88:47 на табло и очередным прерывистым вздохом. А потом на его голову снова обрушился Кагами. Две минуты он не умолкал, возмущаясь на вечно любимую тему участия Аомине в жизни команды. Напоминая надоедливую жену – не хватало только фартука и бигуди – он уперся руками в бока и громко вещал на всю скамейку, к великой радости сокомандников. – Но мне скучно! – перебил его Аомине, чувствуя, что поток гнева начал стихать. – Я не могу играть, когда скучно, меня это угнетает. – А меня твоя недовольная рожа угнетает! Их товарищи дружно расхохотались, и с этим спор был закончен – ни на чем, как и всегда. Оставался последний период, и они вполне могли добить количество очков до сотни. Соперники знали это, и играли ещё грязнее, чем раньше. Намеренно подставляясь под фолы, они добивались штрафных бросков и, чаще всего, не попадали. Аомине следил, прерываясь на зевание и вздохи. Тренер кипел с противоположной от него стороны скамейки. Он закончил зевать как раз в тот момент, когда это произошло. Пытаясь преодолеть двойную опеку, Кагами повернулся и бросил мяч в кольцо; в ту же секунду тот же массивный центровой неудачно развернулся и попал локтем в его лицо. Мяч подлетел вверх, и другие игроки, не успев понять, что произошло, кинулись, чтобы поймать его, и налетели друг на друга. Среди нескольких упавших игроков сложно было разобрать, кто является пострадавшим, но Аомине знал. Потому что когда остальные поднялись на ноги и разошлись, Кагами остался лежать. Аомине не успел испугаться, интуитивно понимая, что ничего страшного не произошло, в худшем случае он ударился головой. Подбежавший врач застал Кагами уже на ногах: он зажимал рукой кровоточащую губу – прокусил в момент удара. Прикрыв лицо синим полотенцем, которое обычно кладут игрокам на плечи, он пошагал к скамейке, надеясь, что не сломал нос. И встретил совершенно другого, незнакомого Аомине. Сверкая глазами, он чуть не кричал на тренера, требуя выпустить его играть. Ярость была не самым рациональным, но наиболее действенным в данный момент катализатором: Аомине был готов единолично раздавить эту жалкую команду. Перед тем, как выйти, он похлопал Кагами по плечу, но не взглянул на него, оставив это на потом. Сейчас важнее было доиграть чёртов матч. Опустить их, разнести. Получая мяч от сокомандников, он играл на пределе, и предел этот вывел игру на другой уровень. Жалея, что не так силён в дальних бросках – это дало бы скорости в наборе очков, Аомине забивал свои фирменные данки один за другим, словно издеваясь над беспомощностью противников. Их тренер сообразил, что происходит, и поменял игроков, убрав виновника, получившего за травму Кагами всего лишь два штрафных броска. Но и другим соперникам Аомине не дал поблажки: он не мог остановиться до последней секунды, и только завершив матч с гордым 105:62, смог выдохнуть. Теперь он сделал всё. *** После поздравительной речи тренера («Смотрите, может же, когда хочет!») и быстрого душа они неторопливо шли на парковку. Кагами молчал, но не потому что нечего было сказать – просто из-за разбитой губы, которая успела покраснеть и опухнуть, он забавно шепелявил, и Аомине начинал смеяться, не успев дослушать. – Зачем? – наконец буркнул он. – Что зачем? – Ты знаешь. Кагами прислонился спиной к двери машины Аомине, не давая её открыть. Уже стемнело, и они стояли вдали от фонарей, так что выражение его лица трудно было рассмотреть. Повисла неловкая пауза, так несвойственная им. Аомине раздражённо фыркнул и заговорил быстро, как будто не сможет продолжить, если остановиться. – Он сделал тебе больно. Я никому не дам причинять тебе вред, – он отвёл глаза, услышав, как тихо выдохнул Кагами. – Если мне захочется увидеть тебя с разбитой губой, я сделаю это сам. – Извращенец, – Кагами попытался улыбнуться, но зашипел от боли; на раненой губе выступила капелька крови. Аомине потянулся к нему за поцелуем, спеша избежать очередного молчания. – Больно, – Кагами оттолкнул его и отвернулся, чувствуя, как мокрые губы скользнули по щеке и виску. – И что предлагаешь? – Аомине обнял его, прижимая к машине. Осторожно облизав губы, Кагами решился на фразу длиннее одного слова: – Есть много других мест, куда ты можешь меня поцеловать.