Осень.

Время издевается. Эта унылая политическая встреча тянется чуть ли не дольше Столетней Войны. В зале наперебой звучат голоса. Будто бы даже эмоционально, но эмоции эти напоминают Франции старую краску, некогда дерзко яркую, а теперь поблекшую и до тошноты приевшуюся. Люди всегда говорят об одном и том же. По оконному стеклу монотонно стучит дождь — это тоже старая мелодия, но слушать её Франциску гораздо приятнее. В звоне капель нет фальшивых нот, в ней иная — свежая, упоительная, настоящая — реальность. И именно таких сочных красок искренности отчаянно не хватает людским речам. Англия — случайно ли? — устроился в противоположном углу зала. Он не слышит стука дождевых капель… Впрочем, дождь приелся ему многим раньше политических встреч. И, возможно, даже раньше Франциска. Франциска, который так усердно щурится, всматриваясь в другой конец зала — лишь затем, чтобы понять, тот же ли пиджак Артур надевал на прошлую встречу. Да, точно. Всё та же серость и безвкусица. Будучи почти бессмертным, Франция был вынужден научиться считать чудеса не чем иным, как приятной разновидностью обыденности. Ничто больше не могло его поразить. Разве что за одним исключением. Рыжая колдунья всегда навещала его без предупреждения. Она резко атаковала со спины, и Франциск, не успев сделать вдох, тонул в ветряном вихре, шорохе листьев и влажном запахе земли. Чертовка осень. У неё были глаза Артура. Встреча заканчивается ровно в момент взрыва звезды на другом конце Вселенной. Франциск резко вскакивает и пробирается к выходу — достаточно быстро для того, чтобы какой-нибудь чересчур морщинистый мужчина успел задержать его ради неформальной, но всё так же нудной дискуссии. Англия, в отличие от Франции, не торопится, и его приходится поджидать на выходе из здания. Дождь почти закончился, и Франциск с упоением делает глубокий вдох. Ещё раз. Вновь и вновь, и всё никак не может надышаться. Артур выныривает на улицу призрачной тенью, и Франциск наверняка бы его упустил, если бы не осенний, его же, Англии, воздух, успевший настроить органы чувств на нужную частоту. Артур идёт быстро, резкими шагами, старательно пытаясь не замечать спутника. Правда, игнорировать лужи оказывается многим легче, и его чёрные туфли неизбежно промокают, а Франциск всё не думает отставать. — Англия, — окликает Франция с неожиданной для себя улыбкой в голосе. Они пересекают сверкающую сыростью дорогу под мерцающий сигнал светофора. — Артур. Артур! — громче зовёт Франциск, жмурясь от непонятного удовольствия. Странная, хитрая осень. Разноцветные листья тонут в лужах, заслоняя собой отражение мрачного неба, а имя заклятого врага кажется одним из наиприятнейших на вкус. — Артур… Они выходят на аллею, пылающую золотом, багрянцем и — пока ещё — зеленью. Мокрые после недавнего дождя листья ещё не растоптаны, не смешаны с грязью. Здесь дышится ещё легче. Даже смелее. — Артур!.. — Ну чего тебе? Англия резко оборачивается и в упор смотрит на преследователя, раздражённо щуря глаза. А Франциск молчит, нелепо улыбаясь — он уже забыл, что хотел сказать. В изгибе обветренных губ Артура читается усталость. Кожа англичанина нездорово бледная. Старомодный плащ окрашен в депрессивно-серый цвет (а уж если вспомнить про тот ужасный пиджак под ним!..). Категорично не сочетается с таким ярким, живым, потрясающим цветом глаз. Вдохновлённый, Франциск делает слегка неуклюжий шаг к краю тротуара и, склонившись, подхватывает с земли охапку разноцветных, пахнущих дождём, листьев. Резкий разворот на каблуках, пара мгновений — и в воздух взметается красочный, жизнерадостно хрустящий фейерверк. Франция замирает. Время течёт чуть медленнее, чем следовало бы, а сердце стучит почти втрое чаще. Листья плавно снижаются, лениво кружась в пёстром танце. Ещё несколько оглушительных ударов в грудную клетку изнутри — и Франция вздрагивает, заметив, как Англия приподнимает свою ладонь. Время вновь давит по тормозам, ползёт медленно-медленно и вдруг резко срывается с места, противно заскрипев шинами. Артур с раздражённой брезгливостью смахивает листья с плеч и волос. — Надеюсь, это всё? — колюче спрашивает он. — В таком случае, не будем больше задерживать друг друга. Тебе в противоположную сторону. Слова Артура частенько принимают форму клинка. А с холодным оружием он обращается поистине ловко. Он умеет ранить. Неожиданная капля хлёстко ударяет Франциска по лицу — снова начинается дождь. Время возвращается к привычному ходу, сердце перестаёт вырываться наружу. Но глаза Артура — этого холодного, колкого, жестокого Артура — всё такие же насыщенные зеленью, и потому Франция не может не сделать ещё один шаг. Шаг вперёд — слишком близко — так, что можно заключить Артура в объятия. Но Франциск лишь легко, с неосознанной осторожностью касается его встрёпанных волос. И запоздало понимает, что вновь подставляет своё горло под лезвие. Англия вздрагивает, отшатывается назад и, ударив его по запястью, шипит: — Что ты творишь? Франциск выдерживает паузу и тихо врёт: — Лист. В твоих волосах запутался. Артур озлобленно морщится и, даже не подумав попрощаться, молча разворачивается и уходит. Его шаги всё такие же нервные и чересчур спешные — а Франция, наоборот, словно примёрз к тротуару, не в силах больше ступить вперёд. Он лишь невольно делает вдох и тут же с отвращением закашливается. Этот воздух, загрязнённый выхлопными газами автомобилей, дурными мыслями людей и всепожирающей апатией, никак не мог быть тем чистым вдохновением, вдыхаемым Франциском ещё минуту назад. Наверное, ему просто казалось, что он дышит. А дождь… проклятый дождь, в итоге оказавшийся ещё более противным, тоскливым и серым, чем политические распри, лишь усиливается, вжимая странные, не нужные никому надежды в асфальт вместе с грязью и пылью. Разноцветные листья скоро вымокнут под напором воды. Испачкаются, раскрошатся. А в самом конце — сгниют. Осень обрушивалась на Франциска так неожиданно, что он не успевал вспомнить, что ненавидит её. Но что более важно, он постоянно забывал, что у Артура мерзкий, тошнотворный цвет глаз.