Прибитые к небу

      Коротко скольжу пальцами по холодному боку громадной белой летающей машины перед тем, как уже привычным шагом ступить на борт. Моя маленькая детская традиция: успокаиваю и себя, и самолёт. Зрители бы не удивились, они давно считают, что всё детское и несерьёзное присуще мне. В чем-то они правы. Например, сколько бы полётов не пришлось мне пережить, не могу побороть в себе остатки робкого страха. Хотя это уже больше похоже на взволнованный трепет, что я считаю ничуть не странным – человек не должен привыкать быть выше всего.       Только если это не Джо Сагг, стремящийся быть выше всех человеческих рекордов, превзойти любые безумные ожидания, стать единственным лидером во всех сферах, к которым он когда-либо прикасался. Мелкий ком неукротимой целеустремленности и желаний, катящийся прямо сейчас позади, шелестящий мягким, чёрт возьми, приятным смехом. Пытаюсь отойти с пути его звуковых волн хотя бы мысленно, пока это возможно: следующие двадцать часов буду слушать его без остановки, моля монотонный звук двигателей, которые еле слышны в бизнес классе, стать колыбельной для холодноглазого наваждения. Когда Джо спит, мне немного легче и свободнее. Я продолжаю смотреть на него, сцепляя зубы от гнетущего непонятного раздражения, которое обычно получаю в ответ, но хоть не вынужден скрывать это и поддерживать его разговоры о собственном величии.       Я и без этого знаю, что он хорош. Лучше многих, лучше меня. Настолько, что одно его минимальное движение в мою сторону – небольшое цунами или порыв ураганного ветра. Когда мы заходим в самолёт, мне было бы необходимее успокаивающе скользнуть пальцами по его плечу, ведь ни высота, ни авиалайнер, конечно, не сравнятся с его влиянием. Это больше похоже на взволнованный трепет. И я не считаю это нормальным — Каспар Ли не должен находиться в смятении только из-за близкого нахождения другого человека.       Джо оживлённо что-то лепечет, и я не сразу замечаю, что не реагирую. Честно, я не всегда восторженный придурок, расплескавшийся всеми эмоциями наружу, — это моё «съёмочное» состояние. Быть в себе у меня получается с очень неплохим успехом, как сейчас. Оглядываюсь и понимаю радость напарника. Не имею ни малейшего понятия, сколько стоит билет в этот шикарный салон самолёта, но, видимо, это громадный подарок менеджеров в честь окончания адского австралийского тура. По-настоящему счастливо улыбаюсь, представляя свой крепкий, самозабвенный сон в уютной комнатке с необычными резными дверцами, на которые разбит салон, и тут же падаю на диван в собственном отделении. Почти идеально. Джо рядом, скидывает сумку на пол и заваливается с другой стороны. Посмеиваемся над табличкой с серьёзным названием «Апартаменты С2», и я бешусь, смотря на его вещи у меня на полу – у него на целые сутки в этом самолёте есть своя комната, прямо напротив, почему не оставить там?       Перекидываемся с Джо удивлёнными фразами по поводу того, что мы такой перелёт, вроде бы, не заслужили. Но всё же мы устали, как шахтёры, да простят меня люди этой нелёгкой профессии, так что имеем право отбросить совесть за пределы сознания. Эмоционально мы ежедневно сопротивляемся огромному давлению со всех сторон, и это выносимо, но не без деформаций где-то внутри. Если раньше быть ошалелым было для меня нормой вещей, то последнее время я сохраняю это только для камер, зато отдаюсь в таком объёме, что потом сил на эмоциональные всплески не хватает. Это хорошо – мне нужно было стать поспокойнее. И Джо нравится, когда я более тихий.       Ох, этот Джо… Как нас занесло в одну стезю, мы понять до сих пор не можем. Когда мы первый раз увидели друг друга за игрой в приставку, и я без остановки жевал пиццу, чтобы поменьше болтать и не спугнуть его, когда мы вдруг обнаружили, что могли бы стать неплохими соседями, мы и подумать не могли, что станем чужим коммерческим проектом, приносящим деньги малоизвестным даже нам личностям с большими амбициями, но недостаточно смазливыми личиками и слишком большим возрастом для того чтобы стать медиалицами. Творчество каким-то волшебным образом закончилось на, казалось бы, выгодном контракте, и мы стали безвольными дурачками, выполняющими чьи-то прихоти. Не унизительно, иногда так даже проще, но мы ожидали другого.       Мы хотели быть близкими друзьями, иногда снимающими вместе видео, но нам сказали, что мы ни в коем случае не можем разъехаться и публично ссориться, зато должны выпускать определённое количество совместных видео в месяц. Зачем – не наше дело, но делать деньги на двух симпатичных взаимодействующий парнях, видимо, легче, чем на каждом отдельно, мы это сами заметили ещё до. И когда наша дружба стала обязанностью, мы перестали относиться к ней серьёзно, и разучились искать друг в друге искренность. Потом раздражение, злость и неприязнь. Мы в каком-то странном рабочем браке, который заключили, как положено, расписавшись в документе, но, когда поняли, что этим ограничили себя, начали ненавидеть друг друга.       Только я уверен, что меня с ним держит не только подпись на официальном листе. Когда-нибудь удивительный «Проект Джаспар» перестанет существовать, и мы продолжим уютную дружескую историю.       А пока – возможность увидеть мир, быть вдохновением для миллионов людей, давить в себе раздражение, регулярно снимать видео. Не так уж и плохо, учитывая наши гонорары.       Джо выходит —во время взлёта нужно находиться на своих местах. Спокойствие неуверенной взвесью опускается вокруг. Отрываемся от земли незаметно и мягко, прощаюсь с Австралией, смотря на её вечерние огни в круглое окно. Сколько же странного подарила нам эта страна. Сначала мы были не очень довольны тем, что во всех гостиницах нам бронировали один номер на двоих, кое-где с общей кроватью, но потом приняли решение расслабляться и считать эту часть работы за отдых. Мне кажется, мы с Джо почувствовали себя нормальными людьми, когда гуляли по паркам и пляжам, даже удалось несколько раз сходить вечером в клуб, и алкоголь, наверное, сблизил нас, потому что напивались мы до беспамятства, и, чёрт знает, что делали в этом состоянии. И хоть нам иногда было комфортно и весело рядом, не хотелось приложить друг друга головой о что-нибудь твёрдое, доза Сагга, однозначно, превышена за всё это время. Я видел его вечером, утром, ночью, когда элементарно вставал в туалет, каждую минуту дня. И мне не осточертело его лицо, как могло бы показаться. Возможно, он слишком симпатичен, чтобы надоедать, только от этого я ещё больше злюсь.       Вот, опять влетает своим симпатичным лицом ко мне, с уже приросшей к руке камерой. Влог. Даже не пытаемся скрыть усталость, лениво смотрим в объектив и воспроизводим ту радость и удивление, что наполняли нас, когда мы только увидели салон самолёта. Вряд ли даже десять процентов наших подписчиков видели такую удивительную роскошь, и это наша работа – показать, как классно живут парни из интернета. И когда через несколько минут нам приносят ужин, Джо с тяжёлым выдохом откидывает камеру в угол дивана, падает на кресло напротив меня, потирает виски, пытаясь успокоить ноющую боль, которую чувствую и я, нам хочется только побыстрее поесть и завалиться спать на всё оставшееся время. От изнурения даже не хочется говорить что-то обидное и колкое или, наоборот, смешное. Еда здесь с притязаниями на изысканность и уровень мишленовского ресторана, только вот мы не ценители такого, и с сожалением вспоминаем лондонские любимые кафешки. Настроение окончательно опускается ниже планки «стабильно не очень».       Свет приглушают, отчего желание уснуть становится действительно невыносимым, но мы всё сидим и, за неимением интернета, пялимся друг на друга. Что видит Джо, не знаю, но я гипнотически притягиваюсь глазами прямо в него, пытаюсь подумать о том, что мы делаем с нами. Запираемся в электронных отрезках на картах памяти, и только там имеем возможность быть хоть сколько-то близкими. И хоть что-то сейчас отталкивает нас друг от друга с неистовой силой, нечто притягивает с точно такой же, и из-за этого равновесия мы остаёмся по разные стороны общего мира, играем в какие-то дурацкие игры, будто необоснованная ненависть у нас действительно не по отношению к этой дурацкой ситуации, а друг к другу.        И вот мы сидим в самолёте, оставив внизу кипящий разрушающий нас мир, по принуждению прибитые к небу. И нужно, катастрофически необходимо сделать что-то подобающее нашему положению.       Джо смотрит сквозь полумрак, прощупывает меня, и я не закрываюсь, не увожу взгляд, но и не бросаю ответный вызов — всё это давно бессмысленно и изучено до оскомины. Почти не двигается, и я знаю, что это. Начало натягивания моих нервов. Выкручивает настроечные винты моего состояния до предела, до треска в затылке, ещё миллиметр – внутри порвётся с оглушительным треском. Делает то, что я больше всего терпеть не могу, превращая меня в окончательно безвольную и очарованную сущность, — скошенная ухмылка. Позволяю себе провести странную и нелепую аналогию, чтобы понять свои ощущения. Наклонная его улыбки — знак деления меня на... на ноль, пусть будет на ноль. Эта операция так же бессмысленна, как мы, как наши взаимодействия. Он делает невозможное — он делит меня на ноль, а я стремлюсь в количестве разбросанных по углам сознания чувств и мыслей к бесконечности.       Практически ничего не делая, Джо вытаскивает из глубин меня все отогнанные мысли. Нет, он совершенно не проницательный, и, наверное, делает это неосознанно. От этого только хуже, я сам себя выворачиваю. И ужасаюсь.       У меня подкожные ожоги по всему телу от его скользящих, будто невзначай, взглядов. Все нейронные связи в мозге, отвечающие за воспоминания о нем, давно одеревенели и никогда не ослабнут, тем более не исчезнут. Я не знаю, что это – горькая и разлагающая меня ненависть или что-то диаметрально противоположное, не нуждающееся сейчас в озвучивании. Сложно говорить о том, какие у вас отношения, если вы даже не знаете, на каком дрянном фундаменте они основываются. Я чувствую, как эти мысли отражаются на моём лице, отчего лицо Джо на секунду приподнимается в понимающей и вызывающей полу-улыбке.        — Джо… — звучу крайне испуганно, надеюсь, что это сломает гнетущую атмосферу вокруг, но ничего не меняется в лучшую сторону, а мой сосед слышит в голосе сигнал плавно встать с кресла. Не отрывая от меня глаз, медленно преодолевает расстояние в полшага, опускает себя на сидение влотную ко мне, присаживаясь вполоборота. Такая близость действительно невыносима, потому что я не вижу её причин и не могу предугадать следующих действий Джо, который будто рвётся что-то произнести, но останавливает себя. Его взгляд какой-то торопящий и ищущий.       Не выдерживает, но не срывается, позволяя мне видеть все его движения, как постепенно сменяющиеся кадры, и я решительно ничего не понимаю, когда чувствую его дыхание у своего лица, и действительно давлюсь воздухом, когда Джо перекидывает одну ногу через меня. Близко, но прикосновения сведены к минимуму, его запястья на спинке дивана за мной неощутимо касаются швов моей футболки на плечах, бедра по обе стороны от моих. Я знаю, клянусь, знаю, что будет дальше, но это чувство знакомо всем – я не верю, не могу представить, вербализировать, объяснить самому себе. Но самое непонятное – не хочу останавливать.       Буквально на днях интервьюеры услышали от меня, что больше всего я ненавижу в Джо нерешительность. Но я не говорил, что это с лихвой компенсируется его непредсказуемостью, как сейчас. Вижу борьбу в глазах напротив, до последнего не верю, что всё решится в пользу того, что происходит. Всё-таки происходит.       Его губы на моих, решительно, смело, рвано, оборванно, истерически. Расстояние сводится на нет, когда Джо не выдерживает и падает на подрагивающих отчего-то ногах прямо на меня. У меня сквозь поцелуй в такт ему дрожат губы, я чувствую, как прошлое напряжение лопается где-то под лопатками, и вместо сумасшедшей ярости по телу расползается непонятное пока желание, глушимое этим безрассудным поцелуем. Беспричинная злость на этого мальчишку выплёскивается укусами и грубыми захватываниями, но как только я чувствую, что перехожу черту, меня оглушает до звона в ушах чувство непреодолимой нежности. Джо отвечает с тем же контрастом, тянет за волосы, зажимает шею, и я даже не знаю, чего в этом больше – борьбы или поцелуя. Мы хотим сделать друг другу нестерпимо больно за всё, но срываемся на ласки.       У Джо воспалённо-горячая кожа под футболкой, на секунду я задумываюсь, что он заболел, пока не ощущаю тот же жар в своём теле. Не разбирая ничего, попадаю рукой в его воротник, и позвонки Джо так неожиданно правильно чувствуются под моими пальцами, но в то же время будто остро впиваются в руку, что я резко отвожу её в сторону, слыша треск самых слабых ниточек. Наше самосознание трещит так же.       Чувствую острую необходимость ощутить губами шею Джо, и держа его за затылок, не давая отстраниться, делаю немного больно чуть выше ключицы. Он шипит и на секунду теряет контроль, обмякая в моих руках, я ликую. Но после этого тело Джо начинает вести себя по-другому, он всё больше и ближе прижимается, дышит уже без срывов на рык, а с перехваченными стонами, которые я всё же успеваю уловить, неосознанно отвечая тем же, откровенно и развязно трётся о мои ноги, восхитительно изгибая талию под моей рукой, бесконтрольно целует мои уши, шею, попадая иногда на губы. И меня ударяет в голову, что я тоже веду себя как последняя сучка, совершенно потеряв цель сделать больно или что-то ещё, а ещё я страшно заведён и боюсь не остановиться.       — Джо, нет, нам нельзя… — И как только у меня хватает сил сказать это, не застонав во весь голос, когда Джо как нарочно особенно сильно жмётся к паху?       — В говняном контракте нет пункта, что нам нельзя трахаться в самолёте, — он шипит, зажимая зубами мочку уха, я вздрагиваю.       — Мы можем шуметь, — ещё секунда и я правда перестану сдерживать свои связки.       — Ну так не шуми, блять.       Кажется, в этих фразах было всё, что волновало нас в этот момент. От коридора нас отделяет тонкая перегородка-дверь с зачем-то придуманными отверстиями, любой звук будет услышан во всём салоне, где стоит полная тишина, любая прошедшая мимо бортпроводница поймёт, что происходит в нашей комнате, тусклый свет освещает достаточно, чтобы мы видели друг друга. Заводит.       Я уверен, что у психологов есть тысяча и одна причина, почему Джо и Каспар хотят заняться сексом в самолёте, и в этом списке не будет ни одного слова, связанного с любовью. Усталость, раздражение, протест, сублимация, страсть, что угодно. И нам абсолютно сейчас всё равно, что это ненормально. Это приятно, так какая разница.       Нам до ужаса мало друг друга, невозможно. Задираю футболку Джо, но этого так не хватает. Чтобы хоть как-то восполнить эту недостаточность, опускаю руку к его паху, где Джо, определённо, как и я, чувствует приятную тяжесть, пульсирующую концентрацию тех сил, что движут нами. Вскидываю взгляд на его лицо, когда оказывается, что и его ладони в это время проходят путь до моих джинсов. Меня сводит с ума наша синхронность и откуда-то взявшееся понимание желаний друг друга. Хотя какое ещё могло у нас быть желание? Когда его ширинка поддаётся легко, с кажущимся мне приглашающим звуком, и я упираюсь в его напряжённый, горячий член, меня ведёт до головокружения. Я массирую его через ткань белья, слыша короткие и неглубокие вдохи у уха, когда Джо наваливается на меня в очередной раз, не имея сил держаться, и прячет глаза целуя шею. Чувствуя возбуждение Джо, я чувствую, как сильно он сейчас нуждается во мне, как сильно он хочет меня, что он не может обойтись без меня, и пусть его нужда существует только на примитивном, физическом уровне, это только сильнее возбуждает меня. Такая власть опьяняет.       Но вскоре и Джо добирается до моего слабого места, предусмотрительно закрывая рот особенно страстным поцелуем, потому что я совершенно не могу сдержаться от стона. В ответ на его действия наконец приспускаю резинку трусов Джо, издевательски медленно и легко поглаживая его член. Извивается и в предупреждении прикусывает плечо, не отставая от меня в продвижении руки. Оторваться нет сил, и мы так и остаёмся в одежде, это и безопаснее, если нас заметят, и более необузданно страстно, что просто срывает все предохранители. Я пытаюсь сделать Джо так же, как обычно делаю себе, дразня обхожу самые чувствительные места, чтобы неожиданно к ним вернуться и коротко поласкать, это вызывает взрывную реакцию в поведении Джо, и мне очень тяжело сдерживаться, смотря, как он разрывается от беззвучных стонов, выгибается и просит большего. А я чувствую садистское удовольствие, принося ему невыносимое наслаждение, от которого ему до боли некуда себя деть. Только он почему-то вытворяет тоже нечто необъяснимое, и мне невероятно хорошо, жарко и хочется чего-то невыполнимого ещё и ещё.       Вскоре мы начинаем с безумной скоростью, совершенно уже не следя за собой, двигать руками, отдаваясь непонятной общей волне. Все задавленные в горле стоны обжигающей пульсацией ударяют в пах, отчего все движения чувствуются острее и приятнее в миллион раз. Когда я замечаю, что Джо особенно притих, прервав очередной вдох, приоткрыв рот, откинувшись назад, и напрягаясь всё больше и больше с каждой секундой, а я чувствую зарождающуюся мелкую-мелкую дрожь в его мышцах, мне приходится остановиться. Прерывая его оргазм и слыша снова участившееся дыхание с ноткой разочарованности, я чувствую самое невероятное наслаждение, сильнее чем то, что приносит мне его рука. Обхватываю Джо за спину и увожу руку от его паха, чтобы дотянуться до салфеток на столе, при этом задеваю бутылку с водой, которая падает с заметным шумом. Блять. Всё равно. Кто мог услышать нас, уже давно услышал.       В это время, не имеющий сил ждать, Джо обхватывает наши члены двумя руками, продолжая безостановочные движения. Мне не нравится отсутствие власти над ним в последние моменты, но эта картина – Джо, надрачивающий двумя руками, забывшийся в удовольствии, — это самая лучшая порнушная вещь в человеческом мире. Его снова накрывает предоргазменная истома, я вижу это в напряжённых пошло приоткрытых, влажных губах, сведённых к переносице бровях, начинающих подрагивать ногах. Это выше моих сил, теряю любую возможность сдерживаться, и чувствую нашу общую нарастающую дрожь, вовремя подставляю салфетку, чтобы не испачкать друг друга и салон, всё же выпускаю слабый гортанный стон, когда это наконец случается. Мы кончаем почти одновременно, и мне до осточертения нравится видеть Джо в состоянии полного бессилия, дрожащего на моих коленях.       Мы приходим в себя нехотя. Джо не торопится покинуть мои колени, привести себя в порядок или сказать что-нибудь в объяснение всего этого. Пропавшее напряжение между нами не возвращается только потому, что мы в полной растерянности и усталости. Если я и хочу подумать об этом, то только завтра или когда-нибудь потом. Понятно, почему это произошло – глупый способ сбросить задавленные эмоции.       Пытаемся вести непринуждённую беседу, но ничерта не выходит. Я жалуюсь, что жутко хочу спать, и это правда. Джо смеётся, что он просто обязан принять душ в самолёте хоть раз в жизни. Это сейчас кстати – от него всё ещё пахнет неплохим сексом. Смывая с себя следы нашего преступления перед собственным здравомыслием, он снимает это на камеру. Потом вставит во влог, гадёныш, и ни единая душа не задумается о том, как много меня осталось на его теле. Не задумаюсь даже я.

~*~

      Трап самолёта остаётся позади, и чем дальше я от крыла, тем сильнее щемит в груди, что я считаю безосновательным, но не могу подавить в себе. Упрямо смотрю в спину Джо в поисках успокоения, но его напряжённые мышцы отвечают стальным спокойствием. Мы оба понимаем, что произошедший порыв накрепко прибит нами к не лондонскому небу, и даже не к нашим воспоминаниям. Глотаю привычное раздражение и чувствую, как всё возвращается на ненавистные круги своя. Это чувствуется правильным.