Третий лишний

Был самый обычный, на первый взгляд, вечер. В доме России в одной из комнат на втором этаже тускло горел свет, создаваемый десятком свечей, расставленных по полкам, на подоконнике и даже просто на полу. Вполне романтический вечер, если бы не одно «но»: романтического настроя не было ни у Гилберта, ни у Ивана. Да и о какой романтике может идти речь, если это вынужденные меры ввиду отключения электричества? - Лучше бы я остался праздновать День Рождения у Запада. В его доме таких вот «сюрпризов» не было бы. А знаешь почему? Потому что он всегда оплачивает счета вовремя! – Пруссия отвернулся от него и принялся сверлить гневным взглядом огонёк свечи, который метался из стороны в сторону, словно пытаясь сорваться вниз и охватить собой всё, до чего только смог бы дотянуться. - Гилберт, ну не злись, – вкрадчиво прошептал Ваня, пододвигаясь ближе и кладя руку на плечо любовника. Тот сразу её скинул. - Руки убрал. Если так невтерпеж, сам себя удовлетворяй, – огрызнулся Гилберт, с головой укутываясь в плед. Не то чтобы ему действительно было настолько обидно, нет – он уже привык, что у России всё делается через одно место. Он больше злился на самого себя. Ведь знал же, что всё обязательно пойдёт наперекосяк, но всё равно на что-то надеялся. На что-то нормальное. - Ну что мне сделать, чтобы ты меня простил? – не выдержал наконец Россия. Вокруг него снова начала распространяться странная аура, от которой обычно становилось не по себе всем, кто находился с ним рядом. На Гилберта это никак не повлияло, так как он знал, что никакого вреда Ванька ему не причинит. – На что угодно готов! Байльшмидт недовольно выглянул из укрытия и оценивающе посмотрел на сожителя. В голову пришла совершенно бредовая мысль, возникшая скорее назло Ване, чем от искреннего желания. - Что угодно, говоришь? – Иван кивнул и улыбнулся, протягивая руку к пледу, собираясь стянуть его и притянуть к себе любимого вредину. – Давай попробуем втроём. Рука непроизвольно опустилась, так и не добравшись до пледа. Россия непонимающе взглянул на недовольное лицо напротив, надеясь, что ему это послышалось. - Что?.. - Не делай вид, что не понял, – Пруссия уже и сам пожалел, что ляпнул эту глупость, вот только отступать было нельзя. Это показало бы Брагинскому, насколько много он значит для него. Гилберт ожидал от Вани чего угодно: крика, матов, может быть даже удара, которого бы не последовало ни за что – но в ответ была лишь тишина и неуверенный кивок. - Если хочешь, можем попробовать. С кем?.. - Предоставляю право выбора тебе, – Байльшмидт избегал смотреть на любовника, прекрасно понимая, что делает ему больно, но не в силах заткнуться. - Польша, – не раздумывая ни секунды, предложил Иван наименее неприемлемый вариант. Конечно, Лукашевич его совершенно не привлекал после определённых событий, но зато и Пруссии было абсолютно фиолетово на поляка. Да и сам Польша точно не был бы против данного предложения, если бы оно вдруг поступило от России. - Я, вообще-то, подразумевал какую-нибудь пышногрудую особу, но и так сойдёт, – с притворным равнодушием согласился Гилберт, надеясь, что всё сорвётся. – Но ты уверен, что он согласится? Ты же с ним, вроде, не очень ладишь. - У Польши имеется одна замечательная особенность – стоит ему немного перебрать с алкоголем, как его тянет ввязаться во всякие сомнительные авантюры. Причём, чем сомнительнее – тем лучше. Да и по утрам он обычно ничего из своих «подвигов» не помнит. - Кого-то мне это напоминает… – попытался пошутить Гил, но его сожитель явно не был настроен на шутливый тон. Байльшмидт практически ощущал исходящую от него обиду. Так может, взять свои слова назад, пока не поздно и попытаться обратить все в очень неудачную шутку? - Не понимаю о чём ты, – сухо ответил Иван. – Так что, Польша? Но всё-таки природное упрямство взяло верх. - Польша.

***

Как ни странно, заманить Феликса в дом России оказалось довольно легко. Не пришлось даже стелить розовую ковровую дорожку или обещать подарить пони. Можно даже сказать, Польша сам с готовностью примчался на зов, забыв обо всех прошлых обидах. Ну или почти забыв. Всё-таки недоверие к Ивану невозможно было искоренить полностью. - И в честь чего пьянка? – настороженно поинтересовался Лукашевич, не решаясь пока переступить порог. Ему вообще казалось тотально подозрительным, что Россия ни с того ни с сего пригласил его в гости, отметить какой-то там праздник. В голове у поляка было только два варианта: либо в водке будет яд, либо Ивану что-то от него нужно, а на трезвую голову он просить не рискует. - Да так, у Гила День Рождения был вчера. Решили вот посидеть, отпраздновать. - А я-то здесь при чём? - Пить вдвоём как-то не комильфо, вот и решили кого-нибудь ещё позвать, – ляпнул Россия с ходу. Всё же стоило заранее продумать историю, а не сочинять её на ходу, но что уж там после времени… - Ага, будем считать, что я, типа, поверил, – всё ещё недоверчиво пробормотал Польша, заходя в дом и осматриваясь по сторонам. Явной опасности не было. Но вот подвох какой-то чувствовался точно. Особенно при взгляде на недовольного прусса, смотревшего на него с холодной ненавистью. Видимо, он был чем-то рассержен. Феликс скинул куртку и сел за стол, собранный на скорую руку. Поляка немного напрягало, что алкоголя было куда больше, чем закуси, но, в целом, это было вполне типично для Брагинского. Было бы куда более странно, если бы всё было в точности до наоборот. - С праздничком, – когда Лукашевич залпом опрокинул в себя первую рюмку, Иван едва заметно улыбнулся. Всё шло именно так, как планировалось. Почему же на душе было так погано?.. За первой рюмкой последовала вторая, за второй – третья и так далее. Вскоре пошли странные тосты и разговоры ни о чём, инициатором которых являлся Польша. Пьяным он себя не считал, а то, что комната плыла немного, так это были чисто её проблемы. Сам Феликс ещё мог выпить довольно много, жаль вот только, что на столе уже стояли две пустых бутылки. Иван сказал, что где-то на кухне должна быть заныкана ещё парочка ёмкостей с «жидкостью для сугреву и поднятия настроения», и Гилберт вызвался их принести. Правда, Байльшмидт как-то странно кивнул России, словно о чём-то договариваясь с ним без слов, но Лукашевича это не сильно волновало. Мало ли, какие у них могут быть секреты и условные знаки, понятные только им двоим? У всех этих влюблённых парочек свои бзики, в которых даже чёрт ногу сломит, что уж говорить о немного поддатом поляке. От псевдофилософских мыслей его отвлёк Иван, неуверенно положивший свою ладонь ему на колено. - Януш? – Феликс удивлённо посмотрел на руку России, что медленно поднималась выше, и довольно ухмыльнулся. Похоже, он был совершенно не против такого продолжения банкета. Лукашевич перехватил руку Ивана и придвинулся ближе к нему, нетерпеливо облизав губы. Ваня краем глаза заметил, что Пруссия наблюдает за ними. «Что же, это была твоя идея, Гил», – подумал Брагинский и нежно, но настойчиво поцеловал совершенно не сопротивлявшегося поляка. Тот охотно ответил на поцелуй и обхватил шею России руками, приподнимаясь и пересаживаясь к нему на колени. - Подожди, – осадил его Ваня, тихо охнув, когда пшек заёрзал на нём, специально задевая пах. - Я тотально не понимаю, какого чёрта творится в твоей голове, но мне это нравится, – Феликс нетерпеливо дёрнул за шарф, поторапливая Ивана, и сам принялся расстёгивать пуговицы на своей рубашке, едва не отрывая их «с мясом». Брагинский стянул с себя свитер, оставаясь в одной футболке и шарфе, и помог Лукашевичу избавиться от верхней части одежды. Польша тут же запустил ладони под футболку, по-хозяйски исследуя скрытую ею часть тела и с упоением наблюдая за тем, как вздрагивает и судорожно вдыхает воздух Ваня, реагируя на его прикосновения. Но этого было слишком мало, хотелось гораздо большего. Футболка тоже полетела прочь. Шарф, однако, каким-то совершенно немыслимым образом оставался на своём владельце. Нда, как-то не ожидал Россия от братца-славянина такой прыти. Можно, конечно, было предположить, что его чувства ещё не до конца остыли, но не до такой же степени. Повезло ещё, что Польша был не активом, всего лишь очень активным пассивом. И всё-таки, несмотря на невообразимо приятные ощущения, Ивана не покидало чувство, что всё это не правильно. Да, Феликс милый: от него пахнет чем-то приятно сладким, нежной кожи хочется касаться снова и снова, а покорность и полное отсутствие стыда сами провоцируют пошлые фантазии, но… Это не Гилберт. Одна лишь эта фраза перечёркивала жирным крестом все имевшиеся у поляка плюсы. - Хватит, – раздался позади хриплый приказ Пруссии, который понял, что дальше терпеть это не получится. Брагинский принадлежал только ему одному, и только его он мог так целовать, только на него он мог смотреть с таким желанием, шепча в порыве страсти лишь одно имя. Польша тут же оказался скинут с колен за ненадобностью. - Эй! – попытался было возмутиться он, но его уже никто не слушал. Россия и Пруссия выясняли отношения, а значит, не замечали никого и ничего вокруг себя. Иван выжидающе смотрел на Гилберта, ожидая его дальнейший действий. Да, он сказал остановиться, но это ещё не значило, что он передумал. Может, ему в голову пришла какая-нибудь ещё более бредовая мысль, после озвучивания которой Брагинскому точно не обойтись без рукоприкладства? - Я передумал, – негромко произнёс Гил, когда понял, что молчание уже слишком затянулось, а само собой всё не решится. - С чего вдруг? - Ты только мой. - Это я уже слышал. А посущественнее? – Байльшмидта передёрнуло от холодного тона с примесью язвительности. Нда, давненько он уже его не слышал. Кажется, в последний раз Иван так огрызался при телефонном разговоре с кем-то из представителей Америки. Лет этак десять, а то и все двадцать назад. Похоже, выходка с «тройничком» задела его сильно и нужно было срочно что-то предпринять, пока холодная ярость не запылала огнём – настоящей ссоры с Брагинским ой как не хотелось. Вот только в голову совершенно ничего не шло. Наконец, выход был найден: - Я… Ich… Ich liebe dich. Подействовало. Даже слишком: от столь редко произносимых слов Ваня расчувствовался и попытался его придушить, благо, в объятьях. Но хорошего тоже мало. Как-то не по душе были Гилу все эти милости-нежности, в которые так тянуло Россию. - Ты редкостный идиот, – шепнул Иван, счастливо улыбаясь и подминая его под себя. Не совсем подходящий для подобного рода манипуляций узенький диванчик обиженно заскрипел, словно пытаясь вразумить двух чудаков, спятивших от переизбытка эндорфинов. Но куда там – им было абсолютно плевать на все имевшиеся неудобства. - Это тотально несправедливо. А как же я? – недовольно пробурчал Феликс, наблюдая за самозабвенно мирящейся парочкой, которой не было до него совершенно никакого дела. Проигнорированному поляку не оставалось ничего другого, кроме как запивать своё одиночество остатками спиртного, мысленно перебирая всевозможные нелестные эпитеты, довольно точно характеризующие Брагинского. Этому плану он и решил последовать, удалившись на кухню и отыскав ту самую заначку «жидкости для сугреву». Водка довольно неплохо справлялась с ролью глушителя обиды, и вскоре Лукашевичу стали безразличны доносившиеся из гостиной стоны и скрипы. - Тотально, – глубокомысленно изрёк Польша, после чего отключился.

***

Утро встретило Феликса внезапным ударом головной боли. Откуда она могла взяться, парень понял не сразу, как и то, в каком месте он находился. Судя по не розовым обоям, это была не его кухня. Да и на кухню Лита это тоже не очень-то походило – у него было не настолько плохо со вкусом, чтобы поклеить такие страхолюдские обои с бессмысленно крупными цветами. Приглядевшись получше к печатным представителям флоры и узнав в них отдалённое сходство с подсолнухами, Лукашевич цокнул языком, понимая, куда его вчера занесло. Дом России. Что же, теперь в голове действительно стали мелькать какие-то образы прошлого вечера. Кажется, он, Брагинский и его полюбовничек отмечали вчера День Рождения последнего. Прикончив остатки почти пустой бутылки, Феликс прислонил холодное стекло ко лбу и прикрыл глаза. Голова меньше болеть не стала, но это всё же помогло немного отвлечься от слишком пёстрых картинок, плясавших перед глазами аляповатыми пятнами. Одно из всплывших воспоминаний привлекло внимание Лукашевича куда больше остальных – слишком уж оно было интересным. Неужели они с Иваном вчера настолько напились, что решили вспомнить прошлое?.. Да нет, последствий, вроде, не ощущалось. Может, Януш опять не рискнул перейти черту? Вполне в его духе. Польша встал из-за стола и подошёл к двери в гостиную. В небольшую щель был виден диван, на котором тесно прижавшись друг к другу спали Гилберт и Иван. Сверхъумилительная картина, от которой так и хотелось пойти проблеваться, но Феликс лишь недовольно сощурил глаза. Внезапно Россия проснулся и встретился с ним взглядом. Лукашевич изогнул губы в подобии улыбки и вернулся за стол, ожидая, когда Брагинский к нему придёт. Но тот как-то не очень торопился. - Ты уже проснулся? – вместо приветствия поинтересовался Иван, заходя на кухню. Из одежды на нём были лишь наскоро натянутые джинсы и неизменный шарф, что не очень-то и скрывал оставленные Гилбертом метки. Нет, Польша не ревновал. Совершенно не ревновал. Абсолютно. Ему просто хотелось размозжить голову Пруссии, Брагинский здесь был точно не при чём. И дело было вовсе не в том, что Гилберт мог сколько угодно вытирать ноги об Ивана, а тот всё равно смотрел на него с восторгом и теплотой и прощал. Всегда. Что бы ни случилось. В их отношениях такого не было никогда. Россия никогда не относился к Польше так, как к Пруссии. И всё-таки, это была ревность. - Я почти не помню того, что вчера было, но если такое повторится ещё раз, – Лукашевич сощурил глаза, пристально вглядываясь в невозмутимое лицо России, – я, типа, не против. Только без этого твоего... Гилберта. Иван тяжело вздохнул, разглядывая собственные пальцы, сцепленные в замок, и закусил губу. Дело дрянь. Как-то он вчера не подумал, что у Феликса есть чувства, и это может его обнадёжить. - Польша, между нами ничего не было и быть не может. - Ну, я, типа, предложил – решать тебе. И ещё: я тебе не какая-то дешевая шлюха, которую можно напоить и использовать в непонятно каких целях. Я обиделся, – после этих слов Феликс развернулся и пошёл прочь, гордо вскинув голову и оставляя Ивана в ещё большем недоумении, чем до этого. И что, на этом всё? Не будет сцен в стиле «Я тебе так верил, а ты такой подлец»? Не будет никаких угроз применения Польского Права и становления Варшавы их общей столицей? Похоже, Лукашевича и правда сильно задело произошедшее между ними. - О чём говорили? – раздражённо спросил Гилберт, невольно заставив Брагинского вздрогнуть от неожиданности. Когда он научился так тихо подкрадываться? Да и разве он не спал ещё пять минут назад? Оставалось только надеяться, что Гил не слышал предложение Польши, иначе нового скандала не избежать. - Да так, обменялись парой ласковых, – уклонился от ответа Ваня, обнимая прусса. Тот как-то уж слишком подозрительно не реагировал. – Он ничего не помнит. - Зато я помню, как похотливо ты на него набросился. Так вот в чём причина. Ну что ж, ничего нового. Было бы даже странно, если бы Байльшмидт не начал этот разговор. - Опять двадцать пять. Гил, да я уже устал говорить, что мне абсолютно плевать на всех, кроме тебя. - У тебя с ним что-то было? А вот тут стоило включить дурачка, что Иван и сделал, широко улыбнувшись и пожав плечами. - Мы же у тебя на глазах были, когда б мы успели? - Не сейчас. Раньше, – тон Пруссии был пугающе холодным, что можно было расценивать как звоночек предстоящего скандала. Снова здорово. Ну и как его теперь успокоить? Соврать? Не выйдет – Гилберт чувствует, когда Россия врёт. Сказать правду? Тогда можно сразу начать обзванивать ближайших друзей Польши и сообщать им дату похорон. - Целовались пару раз. Гил, да мы тогда совсем детьми были, это и не значило для нас ничего, – и не ложь, и не правда. – А тебя я люблю. По-настоящему. Навсегда, – Подействовало – Байльшмидт успокоился. Оставалось только закрепить результат поцелуем. - Молчи уже, герой-любовник, – фыркнул Гилберт, уворачиваясь от ещё одного поцелуя. – Но знай: если что, я ему шею сверну. - Ну почему ты такой ревнивый? - Потому что, – Пруссия высвободился из объятий под разочарованный вздох Ивана, не желавшего его отпускать. – Ладно, я пойду, отзвонюсь Западу. Узнаю, как у них с Итой дела. Всё же, они с Брагинским друг друга стоили, балансируя на самой грани дозволенного, раз за разом едва не переступая её. Никто другой не смог бы принять Ивана таким, каким он был, со всеми бзиками и неконтролируемыми приступами агрессии. Ни у кого другого не хватило бы силы подчинить не самый лёгкий характер Вани и научиться им управлять. Равно как и никто кроме России не мог вызывать в душе у Байльшмидта бурю противоречивых чувств и настоящую зависимость, что была в миллиарды раз губительнее никотиновой или наркотической. Да, этим двоим точно не был нужен третий-лишний.